Лава

– Что, тревожно?
– сонно щурясь, поинтересовался Хрящ, приветствуя меня.

– Есть немного, - кивнул я в ответ.

– Зря! Утро будет доброе!
– сообщил Стоян, взглянув на звезды и по-собачьи принюхиваясь к ветру.

– Тебе бы отдохнуть, - сочувственно посоветовал Хрящ, внимательно взглянув на меня.
– Исхудал ты весь, осунулся вовсе...

– Ну, что ж, пожалуй, я так и сделаю. А вот вам спать на посту не следует!

– Что ты, Максим! Это мы так, немного присели, - заверил меня Стоян.
– А спать и не думали вовсе! Можешь не беспокоиться, свой пост мы знаем.

Он по-солдатски сжал в руках оружие, вытягиваясь во весь рост.

– Ладно, верю, - дружески похлопал я его по плечу, уже собираясь идти спать.

– Послушай, Максим!
– остановил меня Хрящ.
– Вот тут промеж нас спор вышел... никак не можем разрешить кто прав. Рассуди ты нас, если сможешь.

– Попробую, - улыбнулся я.
– А о чем ваш спор?

– Да вот, никак не верится нам, что у вас, на Земле, все люди считают себя братьями, и нет промеж ними вражды и злобы... Неужто, и в правду такое возможно?
– Хрящ посмотрел на меня доверчиво и просящее, словно ученик на учителя.

– Сколько живу на свете, - продолжал он, - всегда знал, что каждый человек строит свое счастье в одиночку, своими собственными руками. Другие ему в этом не подмога! Каждый за себя, и все врознь. И отец мой так жил, и дед, и прадед...

Он замолчал, недоуменно пожимая плечами.

– Да, на Земле люди живут по-иному, - помедлив, согласился я.
– Трудовое Братство объединило всех в единую семью, вселило в людей веру в необходимость совместного труда, через который достигается благосостояние всего общества, всей планеты. Но произошло это не сразу, не вдруг, а через тяжелый путь борьбы, потерь и находок. Не одно столетие минуло на Земле, прежде чем мы стали такими, какие мы теперь... Вот ты сказал, что каждый человек должен строить свое счастье в одиночку, иными словами, каждый человек - кузнец своего собственного, маленького счастьица? В этом и есть твоя главная ошибка! Счастья нельзя добиться в узком мирке одного или нескольких человек, в мирке своего одинокого "я", в отрыве от всего остального мира. Ни к чему иному, как к черствости и равнодушию это не приведет. Настоящее счастье нужно строить всем вместе, ибо только общими усилиями можно изменить к лучшему мир вокруг. Разве ты сможешь быть счастливым, когда вокруг тебя кто-то страдает, льются чьи-то слезы, кто-то голоден и умирает от болезней и нищеты, кто-то унижен и ввергнут в рабство?.. Неужели ты сможешь веселиться и наслаждаться полнотой жизни, зная, что такое творится вокруг?

Я пристально посмотрел ему в глаза.

– Нет, конечно, - сконфужено потупился Хрящ.
– Что я, зверь какой-то что ли?

– Вот тебе и ответ на твой вопрос! Если в обществе правит несправедливость, если только единицы способны вкушать жизнь полной чашей, а тысячи других прозябают в нищете и бесправии, значит, такое общество необходимо исправить, потому что все люди, без исключения, имеют право на счастье!

– Но как этого добиться?
– засомневался Стоян.

– Я вот что думаю, - начал неторопливо рассуждать Хрящ, потирая подбородок.
– Что ежели каждый человек будет делать так, чтобы было хорошо прежде всего ему, ну и, конечно, родственникам его, тогда будет хорошо и всем вокруг. Ведь тоже самое станут делать все остальные.

Я усмехнулся и устало посмотрел на него сквозь приопущенные веки.

– Но однажды ты можешь решить для себя, что тебе станет хорошо лишь когда другим будет плохо. Что же тогда?.. Счастье, в угоду которому ставятся помыслы, интересы, желания и надежды других людей? Во что превратиться мир, где на пути личного счастья встанут судьбы других людей?

Я в упор смотрел на него. Хрящ потупил взгляд, обдумывая мои слова и тихонько сопя.

– Хорошо всем будет лишь тогда, когда каждый человек будет прежде всего думать об интересах других, сопоставляя и нивелируя с ними свои личные интересы. Добиться этого очень непросто. Прежде всего, необходимо еще с детства, с самого младенчества, приучать людей к осознанной необходимости самодисциплины и самопожертвования ради общего блага. Два-три поколения правильно воспитанных детей дадут новые ростки новой жизни, и дело сдвинется с мертвой точки. Процесс пойдет дальше, раскручиваясь, как тугая пружина.

У нас, на Земле, этим занимается мощная сеть воспитательных школ, научных институтов и академий, к решению этой задачи подключены Советы Экономики и Планирования Материальных и Духовных Ресурсов Общества. Сотни тысяч людей - опытнейших учителей и чутких воспитателей - растят будущее поколение Земли. Благодаря неусыпной заботе Трудового Братства наши дети вырастают благодарными, отзывчивыми, честными героями, неустанными тружениками и строителями нового общества, отважными звездопроходцами, несущими свою доброту и заботу на просторы Вселенной. Они готовы защитить любого нуждающегося в безграничном хаосе звезд и галактик... Теперь вы понимаете, какой это грандиозный и кропотливый труд? Но ради всеобщего счастья стоит жертвовать собой, своим личным счастьем и благополучием.

– М-да...
– задумчиво протянул Хрящ, после продолжительного молчания.
– Нам до такого еще далеко! Да и под силу ли нам такое?
– Он вопрошающе посмотрел на меня.

– Под силу! Ты же видишь, я здесь, перед вами! Нужно только начать, сделать первый шаг. Ведь все, что делалось на Гивее до сих пор: и эта революция, и все, кто стоял за ней, кто обманывал народ, суля ему сказочные богатства в одночасье, просто так, ни за что, все это произошло с одной единственной целью - вознести над вашим народом маленькую кучку олигархов, бесталанных и никчемных людей, чем-то обиженных на прежнюю власть. Они сами сделали из себя "великих вождей" и присвоили себе все привилегии прежних диктаторов. Но они не хотят и не могут дать своему народу счастья и процветания, потому что народ нужен им лишь для личной наживы, власти и стяжательства!

– В чем же выход?
– взволнованно спросил Стоян, и глаза его загорелись, словно угли растревоженного костра.

– В борьбе!
– уверенно ответил я.
– Вот почему мы с вами сейчас здесь, с оружием в руках! Мы первыми ступили на правильный путь, и обязаны повести за собой всех остальных. Отступать нам уже нельзя, каких бы жертв и лишений не потребовала от нас эта борьба, потому что только от нас с вами будет зависеть судьба этой планеты! Поверьте мне, если не у ваших детей, то у внуков и правнуков обязательно будет достойная жизнь и светлое безоблачное будущее.

Я вернулся к себе в домик. Здесь было темно и тихо. Иногда, когда далекая луна вырывалась из плена облаков, в воздухе повисали полосы тусклого серого света, проникавшего в окно, ложились на дощатый пол призрачной дорожкой. Прислушавшись, я быстро разделся и лег на топчан рядом с Юли, осторожно нащупав в темноте ее горячее мягкое тело. Сонно замурчав, она повернулась ко мне, уютно устраиваясь на моем плече. Я обнял ее - самое дорогое, что было в моей жизни - чувствуя, как мерно бьется ее сердце там, где гулко и тревожно стучит мое.

* * *

Громады облаков плыли по небу, то, сплетаясь сказочными замками и снежными вершинами, то, дробясь и растекаясь зыбкой туманной пеленой, в которой плавился огненно-красный шар гивейского солнца. Гравиплан легко и плавно скользил над равниной, то, взмывая вверх, то, опускаясь ниже в восходящих токах воздуха.

Я сидел за управлением, молча, взирая на пробуждающийся внизу мир, по иронии судьбы так много теперь значивший для меня. Справа и чуть сзади от меня расположился Хо, молчаливо созерцавший неведомые дали восточного горизонта, еще скрытые в сером предутреннем мраке. Сухой жар, сменивший приятную прохладу ночи, почти ощутимо обдувал купол кабины, стекая по каплевидному корпусу аппарата к жерлам хвостовых стабилизаторов. Спустя минуту где-то на севере, еще едва различимо, забрезжили алые всполохи переливавшейся под лучами всходившего солнца воды - это безграничные океанские просторы неторопливо и неуклонно разворачивались перед нашими глазами, стремясь предстать во всей своей красе и величии. Еще немного, и изогнутой подковой белоснежная громада Шаолинсеу всплыла из трепещущего жаркого марева, чернея провалами разрушенных кварталов, словно пустыми глазницами черепа.

Я уменьшил скорость аппарата почти наполовину, выравнивая его и опускаясь на несколько сот метров ниже. Затем взглянул на Хо. Темные угольки его глаз казались непроницаемыми, а плотно сжатые губы, в обрамлении седых усов и бороды, говорили о безмятежном спокойствии и душевной силе. Сейчас он был похож на статуэтку китайского мудреца, вырезанную из твердой желтой кости, какие я видел во множестве на Земле, в Музее Истории Религий и Традиций.

– О чем задумались, Хо? Какие мысли терзают вас в столь ранний час?