Лавина
Шрифт:
Шнайдер расхаживал по комнате, заложив за спину руки: пять шагов от двери до окна, на широком подоконнике которого не видно было ни одного горшка с цветами, пять шагов от окна до двери.
— Я подозреваю, — сказал он, — что Цирер — агент «Уорлд электрик», а его фирма фиктивная. Да и близнецы не так наивны, какими кажутся. Все-таки они попытались за спиной своей матери продать завод. Прожженные ребята, хитроумные. Когда я вспоминаю, что нам, вам и мне, предлагали за отказ… Близнецам эта продажа принесла бы огромную выгоду. И мы должны наконец понять, что Бёмер предоставил нам единственный шанс: капиталист до мозга костей хотел доказать, что стране нужны акционеры по призванию, а не охотники за наживой. Аденауэр сказал однажды, что социал-демократы не умеют
— Или вниз.
— У нас только вверх. Пришло время, господин фотограф, активно сотрудничать, а не просто подыгрывать. Давайте-ка сходим в забегаловку, выпьем по одной. У меня дома больше ничего нет, поскольку я не могу видеть полные бутылки. А в моем положении прокуренная забегаловка самая что ни на есть уютная квартира.
1 февраля 1984 года, в среду, каждому рабочему и служащему завода Бёмера был доставлен по почте договор пайщика с сопроводительным письмом, в котором без всякой юридической казуистики было сказано о последней воле владельца фирмы. Главная мысль письма заключалась в том, что каждый член коллектива становится совладельцем предприятия, если поставит свою подпись под договором. Общее собрание коллектива назначалось на 18 февраля, в десять утра, в товарном складе завода.
Хотя кое-что уже было известно и ходили всякие слухи, многие все же в некоторой растерянности держали в руках письмо, подписанное гранд-дамой и доктором Паульсом. Немало было и таких, кто подозревали, что их хотят надуть, но не могли понять, в чем состоит надувательство. Люди просто не хотели поверить, что кто-то раздаривает половину своего состояния. До 18 февраля завод напоминал дискуссионный клуб; Шнайдер даже опасался за бесперебойность производственного процесса. Ему приходилось изо дня в день успокаивать людей, собирать представителей производственного совета и разъяснять им смысл договора. Многие спекулировали на том, что производственный совет может оказаться излишним, если весь коллектив станет пайщиком, а сам председатель совета — директором. Большинству это казалось почти немыслимым. Рабочие были воспитаны в традициях, что слабые должны оказывать сопротивление сильным и что профсоюз необходим хотя бы для того, чтобы сохранить крошки от большого пирога. Теперь же получалось, что в будущем они уже не будут слабыми, а все будут одинаково сильными или одинаково слабыми. А может, в этом как раз и подвох, стремление натравить их друг на друга?
Главный инженер Адам консультировался даже у своего адвоката. После работы служащие созвали собрание, на которое пригласили Гебхардта. Но тот не был готов сказать ничего нового. Всем своим видом являя покорность судьбе, он выразился так:
— В сущности, ничего не изменится, только бухгалтер будет приравнен к дворнику и ученику, вахтер — к шоферу, главный инженер — к чернорабочему. Вы получите свое жалованье и премии к рождеству, как и в прежние времена, а в конце года еще и прибыль, за вычетом резервного фонда. А в остальном все пойдет так, как оно и было, с той разницей, что господин Шнайдер будет сидеть на месте господина Бёмера и определять стратегию заводской политики.
Он засмеялся над своим сравнением и самодовольно добавил:
— Впредь судьбу завода будет решать работающий по найму, а не компетентный предприниматель.
Один из участников собрания доверительно сообщил обо всем Шнайдеру, и тот клокотал от ярости, рассказывая об этом мне.
До самого дня общего собрания он не уставал обходить производственные цеха, разъяснял, заклинал, льстил, но в то же время с неукротимой энергией вел дела и даже вмешивался, к неудовольствию Гебхардта, в коммерческие операции. Он проявлял такое старание, что даже Адам, который принадлежал к числу скептиков, не мог скрыть своего к нему уважения. Оба они за эти дни сблизились: Шнайдер знал, что такого изобретательного человека, как Адам, трудно кем-то
заменить, а Адам понял, что модель Бёмера принесет преимущества каждому и что никто не сможет руководить заводом лучше, чем Шнайдер.За несколько дней до 18 февраля Шнайдер дома так напился, что утром голова у него гудела и ему пришлось четверть часа простоять под душем. На людях Шнайдер казался высокомерным и самоуверенным, как никогда, а наедине терзался сомнениями.
— Дни до решения будут стоить мне нескольких лет жизни, господин Вольф, — признался он мне по телефону, — я хорошо знаю, как непредсказуемо может быть мнение коллектива. Я даже не уверен в членах производственного совета. Только не притворяйтесь оптимистом, я, во всяком случае, лишь прикидываюсь им. Все может обернуться иначе. Но я полагаюсь на разум гранд-дамы и восхищаюсь этой женщиной. Если все пойдет вкривь и вкось, она сумеет найти верный путь.
Матильда сидела передо мной в белом, почти прозрачном домашнем платье, отороченном кружевами, закрывавшем ее ноги по щиколотку. Я избегал смотреть на нее и впился взглядом в большую фотографию с траурным крепом.
— Ну вот уже и официально известно, — сказала она и швырнула на пол прочитанную газету. — Сегодня известно в городе, завтра по всей стране. Я боюсь за отца. У него есть что-то общее с Хайнрихом: они гонятся за мечтой, ах, за прекрасной мечтой.
Она подтянула колени к груди и завернулась в свое платье. Сжавшись в комок и забившись в угол кресла, она являла собой унылое зрелище. Мне хотелось стать богатым и помолодеть на тридцать лет, чтобы иметь возможность дать ей то, что она давно уже принимала как само собой разумеющееся.
Вдруг она встала, подошла босиком к портрету Хайнриха Бёмера, сорвала траурный креп и швырнула в корзину для бумаг, которая стояла под откидной крышкой секретера.
— Хватит! Нельзя перегибать палку. Хайнрих однажды сказал мне: «Киска, если со мной что-то случится, не печалься. Жизнь продолжается».
Она снова села в кресло и добавила:
— К тебе это тоже относится: можешь посыпать нафталином свои замечательные фотокамеры. Ни одна газета, ни один журнал не дадут тебе больше заданий, можешь в этом не сомневаться. Твоя фамилия будет скоро упоминаться в каждой газете, но как профессиональный фотограф ты свое отпел. Будем надеяться, что завод станет платить тебе ровно столько, сколько ты потеряешь.
— Надеюсь, твой отец предложит мне такой договор, чтобы я мог жить хотя бы так, как раньше. А если мы найдем однажды убийц Хайнриха Бёмера, то…
— Что тогда? — быстро спросила она. И задумчиво добавила, обращаясь больше к самой себе: — Скоро я распознаю другое лицо и опишу тебе. Ты ведь не сможешь увидеть его сам, ты не суеверный. А теперь, пожалуйста, уходи. Хорошо, что ты заскочил ко мне, но у меня сейчас намечено одно свидание.
— У тебя? Ты же обычно ни с кем не встречаешься.
— Я что, обязана давать тебе отчет?
— Нет, конечно. Я только думал, что мы с тобой союзники и ты мне обо всем будешь рассказывать.
— Я твоя сообщница, но не рабыня. У меня свидание с отцом, если тебе так надо знать. Мы увидимся в ресторане «Римский император». Я заказала столик на вечер. Думаю, настало время наладить отношения с отцом. Пожалуй, это ему поможет. Я просто позвонила ему на завод, и он тут же согласился сегодня со мной поужинать. Он придет в своем лучшем костюме и отвратительном галстуке. Вкуса у него никогда не было. И сидеть будет, не зная, куда девать свои огромные руки. И все-таки я боюсь этого разговора. В конце концов, я четыре года была любовницей его шефа, и если об этом кто-нибудь узнает, то может погубить отца и тем самым поставить крест на модели Бёмера. Достаточно заявить, что отец ради собственной выгоды способствовал моим связям с Хайнрихом. Никто не поверит правде, никто, все подумают только о постельной истории. В такое верят больше, чем в смену дня и ночи. Может быть, мне надо исчезнуть из этого города, уехать куда-нибудь, где никому не придет в голову меня искать, а потому никто и не найдет?