Лавина

Некоторые рассмеялись, зал забеспокоился.

— Коллеги! — продолжал Шнайдер. — Смеяться — это самое простое, думать — труднее. Так что давайте начнем думать. Я должен представлять ваши интересы и интересы завода, что теперь одно и то же, я пытаюсь — и пока все шло гладко — быть ко всем справедливым. Тридцатипятичасовая неделя — это не символ веры, а требование профсоюза на благо работающих по найму; профсоюз полагает обеспечить таким образом большее количество рабочих мест. В правильности этого осмелюсь усомниться. Для нашего предприятия вопрос о рабочих местах вообще не стоит. Даже при введении тридцатипятичасовой недели мы не возьмем на работу ни одного человека. Если же о сокращении рабочего времени в самом деле договорятся, то нам придется заново калькулировать нашу продукцию, и, хочу откровенно признаться, я не знаю, как мы тогда выйдем из положения. Или нам надо будет заняться рационализацией, а что это значит, вам очень хорошо известно. Тогда мы зайдем в полный тупик. Поэтому подчеркиваю: никто не будет виноват в несолидарности со своим профсоюзом, если не последует призыву нашего предприятия к забастовке, потому что это его предприятие, а не какого-нибудь хозяина или акционера. Во всяком случае, своя рубашка ближе к телу.

— Коллега Шнайдер, ты уже давно перебрался в лагерь работодателей! — крикнул кто-то из глубины склада. — Ты был когда-то председателем нашего производственного совета, хорошим председателем, должен признаться, но теперь хочешь быть хорошим боссом. Как же быстро меняются люди!

— Дорогой коллега, прошу без подтасовок! Ты ведь знаешь, цыплят по осени считают. Конечно, наше предприятие входит в объединение «Металл», мы можем исполнять директивы Союза предпринимателей, можем принимать его рекомендации, но не обязаны этого делать. Это значит: как вы не обязаны бастовать под давлением профсоюза, так и я и правление фирмы не станем слушаться Союза предпринимателей, если он решит объявить локаут. Ведь мы же не будем объявлять локаут самим себе, это было бы смешно.

— Коллега Шнайдер, ты член профсоюза, а в качестве директора завода член Союза предпринимателей, ты, во всяком случае, хорошо подстраховался.

— Завод подчиняется Союзу предпринимателей, это абсолютно ясно. И нет веских причин выходить из этой организации. И я, как и ты, член профсоюза металлистов. Ты спрашиваешь, как это можно сочетать. Отвечаю: наше предприятие молодое, у нас еще нет необходимого опыта. Но мы непременно накопим его в ближайшем будущем, хотя и не избежим конфликтов. Больше мне добавить пока нечего.

Собрание зааплодировало.

«На сей раз, — подумал я, — сошло».

Цветы звездчатой магнолии раскрылись белыми зонтами, цвели тюльпаны, желтые нарциссы и обриеты, которые светящимся гобеленом раскинулись над палисадником. Розы выпустили первые побеги, а рододендроны обещали в этом году окружить сад пышными гирляндами.

С тех пор как я ввязался в новое дело, мысли мои и дни текли иначе, представления сместились. Заботы, которые прежде лишали меня сна, стали казаться ничтожными, а то, чему я не придавал значения, раскрылось передо мной во всей своей сложности. Я восхищался Шнайдером, который любой работой овладевал играючи; только оставалось непонятным, как после шестнадцатичасового рабочего дня он находил еще время для себя.

Криста выпалывала в саду сорняки, время от времени выпрямляясь во весь рост.

— Бедная женщина, — сказала она. — Такой кончины она не заслуживала. Я-то думала, что ее смерть не будет такой страшной. И что только не ждет человека! Хорошо, что он заранее об этом не знает. Я тоже не хочу знать.

Помогая жене разрыхлить землю и удобрить розы, я наслаждался нашим уединением в саду, который был так безмятежно красив и возделывание которого стоило нам немало пота и денег. Мне хотелось теплых ночей минувшего лета, холодного белого вина в стеклянном графине и тихого выразительного упрека Кристы: «Не пей так много, нельзя же каждый вечер пить по литру вина».

— Почему, собственно, она не захотела быть похороненной рядом со своим мужем? — вдруг спросила Криста. — Ведь там, на Юге Франции, нет даже протестантских священников, которые могли бы прочесть молитву над ее могилой. Что только не приходит людям в голову! Если при жизни она не ладила с богом-отцом, зачем усугублять все после смерти?

Я не хотел говорить ей, что все, знавшие гранд-даму, были рады, что ее похоронят далеко отсюда. У Шнайдера просто камень с души свалился, ведь ему пришлось бы заниматься всем, а вторично после столь небольшого перерыва работников завода было не затащить на кладбище. Похороны же в узком семейном кругу задали бы общественности еще больше загадок, и без того эта история была у всех на устах.

— На второй день пасхи я свободна, давай поедем куда-нибудь, — сказала Криста. — Только на один день, ладно?

— Хорошо, согласен. Мы могли бы, если удержится теплая погода, поехать на велосипедах в Мюнстерланд.

— На велосипедах? У меня опять онемеет весь зад, ну да пусть, такая поездка нам на пользу.

Подъехал зеленый «мерседес», который принадлежал когда-то Бёмеру, а потом его жене.

После официального разговора у прокурора в Дюссельдорфе я меньше всего ожидал визита близнецов. Ларс и Саша, когда вышли из машины и увидели в саду меня и Кристу, замешкались. Может быть, не знали, звонить им в дверь или просто подняться по узким ступеням рядом с палисадником, которые вели наверх, к террасе. Дверь на террасу Криста в шутку называла «черным ходом».

— Можете пройти через черный ход, — крикнула им Криста, потом сняла рабочие рукавицы и бросила их в заросли вереска.

Близнецы неловко и чопорно переминались на террасе, Криста смущенно протянула им руку.

— Печальный повод, — сказала она. — Добрый день вам обоим.

Мне они, как всегда, слегка кивнули. Оба были в вязаных водолазках.

Я пытался украдкой прочитать что-то по их лицам, пока Криста приглашала их пройти в гостиную. Когда мы входили, кошка проскользнула у меня между ног и залезла на вишню.

— Пожалуйста, не беспокойтесь, тетя Криста. Мы ненадолго. Надеемся, что нам не придется здесь задерживаться.

Саша сказал это, бросив взгляд на меня.

— Мы перевезем нашу мать в страстной четверг в Авиньон. Во вторник после пасхи похороны, — сказал Ларс. — Формальности улажены. Саша и я теперь полностью переключаемся на свою учебу. Для завода у нас не останется ни одной минуты, поэтому мы хотели бы, господин Вольф, просить вас представлять наши интересы в правлении фирмы, то есть взять на себя обязанности нашей матери. Разумеется, все будет нотариально оформлено, чтобы в правлении фирмы не возникло споров о компетенции. Но это чистая формальность.

— Это делает мне честь, господа, но не забывайте о том, что шеф здесь господин Шнайдер.

— Господин Шнайдер не является владельцем нашей доли, — сказал Саша.

На какой-то миг я почувствовал себя польщенным этим предложением, но сомнения взяли верх. Я уже представил себе, как будет потрясен Шнайдер.

— Наше предложение остается в силе, разумеется, только на следующие два года, как обусловлено договором, — заметил Ларс.

— А потом? — с любопытством спросил я.

— Потом посмотрим, — ответил Ларс. — Это еще не скоро.

— Два года пролетят быстро, особенно для такого завода и такого коллектива, который по понятным причинам беспокоится о будущем.

— Два года — срок долгий. Может многое произойти, — сказал Саша.

— Вот именно, господин Бёмер, именно потому, что произойти может многое, надо теперь располагать достоверными данными. Предприятие должно иметь возможность планировать и калькулировать на длительный период, а коллектив должен знать, что сулит ему будущее. А если вы через два года захотите совершить продажу, то коллектив не сможет выкупить у вас оставшиеся сорок процентов, и уж подавно не сможет погасить стоимость основного капитала. Даже через два года прибыль будет не столь велика, чтобы приобрести вашу долю. Вы это так же хорошо знаете, как и я.