Лавина

— Вы ведь и сами этому не верите, — возразила Матильда. — Лучше расскажите, каким образом покойница попала в гараж… Видите ли, я была близка с Хайнрихом Бёмером четыре года, и вы знали об этом с самого начала. За два года до смерти он лишил вас своего доверия. Во всяком случае, отобрал свои частные дела. И я была не только его забавой, коль скоро вы так считали, в моем распоряжении остались его записки. В них, например, упоминается, что если он умрет насильственной смертью, то его наследники прежде всего должны заняться человеком по фамилии Гебхардт, который в течение многих лет плетет за его спиной интриги в пользу Вагенфура с целью продажи завода и при посредничестве господина Цирера.

— Расскажи наконец обо всем, иначе это сделаю я, — не вытерпела госпожа Гебхардт. — Прошу тебя, ничего не скрывай. Можешь спокойно это сделать, ведь ты не виновен.

Поначалу запинаясь, потом все живее и уверенней Гебхардт рассказывал:

— Когда госпожа Бёмер без сознания лежала на полу, мы от ужаса будто окаменели, даже господин Вагенфур. Мы так растерялись, что не знали, как быть. Через несколько минут господин Вагенфур опомнился, подошел к телефону и набрал какой-то номер. Говорил он с кем-то очень решительно, а когда положил трубку, сказал нам: «Никакой паники, придется подождать около часу. Прошу набраться терпения». Потом он сел в углу и стал курить одну сигарету за другой. Я смежил веки, потому что не мог больше смотреть на покойницу, а спустя некоторое время встал на колени и закрыл ей глаза… Через час с небольшим подъехала машина. В дом вошли трое мужчин, которых я никогда прежде не видел. Двое молодых парней с носилками и толстяк, стриженный ежиком. Вагенфур поздоровался с ним кивком головы, показал на госпожу Бёмер и сказал: «При ней сумочка, на улице стоит ее машина, зеленый „мерседес“. Надеюсь на вас!» Стриженый взял сумку, парни вынесли госпожу Бёмер из дома. Вот и все.

— А потом, — добавила госпожа Гебхардт, — господин Вагенфур объяснил моему мужу, что в Дюссельдорфе есть фирма доверительных услуг…

— Спасибо, это мы знаем, — сказала Матильда. — Фирма доверительных услуг устранила и Хайнриха Бёмера.

— Об этом я узнал чисто случайно, — сказал Гебхардт. — Вагенфур назвал как-то эту фирму фирмой по вывозке «отбросов». Это он сказал в шутку.

— И это у нас, у нас! — воскликнула госпожа Гебхардт и закрыла лицо руками.

— Фирма по своему усмотрению…

— Ликвидирует «отбросы», — добавила Матильда с редким самообладанием, — я понимаю, что заказчик никоим образом не влияет на способ ликвидации. Он платит деньги и избавляется от «отбросов».

— Примерно так, — сказал Гебхардт.

— Если бы господину Вагенфуру удалось купить бёмеровский завод, — сказала Матильда, — то вы бы стали директором. Правильно?

— Откуда вы это знаете?

— Вы же сами это подтвердили.

— Мой муж, видимо, всю жизнь мечтал стать директором завода, — сказала госпожа Гебхардт. — Но ведь нам этого совершенно не надо. У нас полностью выплаченный дом, а обе наши дочери удачно вышли замуж. Мой муж мог бы досрочно выйти на пенсию. Мне трудно его понять.

— Я его, наверное, понимаю, — сказала Матильда. — Если человек сорок лет подряд подчинялся, то у него появляется соблазн хоть раз сказать что-то самому. И ваш муж не мог пережить, что Хайнрих Бёмер назначил своим преемником моего отца. Отсюда и письмо персоналу.

— Я и теперь считаю несчастьем то, что ваш отец руководит заводом, — ответил Гебхардт. — И еще большим несчастьем, что каждая туалетная уборщица стала совладелицей завода. Я достаточно хорошо знаю рабочих, чтобы понять, что в один прекрасный день они перегрызутся, а потом загубят и всю фирму. Я это знаю, я сорок лет проработал здесь и имел дело с этим сбродом. А поскольку ваш отец убежден в своем политическом призвании и одержим идеей социальных преобразований, как, впрочем, и господин Бёмер, то все пойдет вкривь и вкось, обязательно пойдет вкривь и вкось — в противном случае ваш отец должен править так, как правил бог-отец. Но тот делал это по традиции, у вашего же отца нет традиций, только одно мировоззрение.

Матильда спокойно и, как мне показалось, забавляясь все это выслушала.

Когда Гебхардт замолчал, она сказала:

— Господин Гебхардт, благодарю вас за ваши предсказания. Но ведь это вы в течение нескольких лет информировали Вагенфура обо всем, что происходило на заводе, и если бы вы не преподносили ему все самые свежие новости, то господин Бёмер и сегодня был бы жив, и, конечно, его жена — тоже. Мне жаль, госпожа Гебхардт, что в вашем присутствии приходится такое сказать: Хайнрих Бёмер на совести вашего мужа. Разумеется, он его не убивал, и ни один суд в мире никогда не признает его виновным. И все же… Пусть ваш муж до конца своих дней ковыряется у себя в саду и вспоминает о Хайнрихе Бёмере… И еще: все началось с разбитого окна на вилле. Я уверена, что это тоже было сделано по поручению Вагенфура и не без помощи известной фирмы.

Матильда и я уже подходили к двери, когда Гебхардт крикнул нам вслед:

— Если хотите, приезжайте завтра в тринадцать часов на виллу. Там будет господин Вагенфур и еще кое-кто. Может, это вам поможет в дальнейшем.

Не включая зажигания, Матильда несколько минут неподвижно сидела за рулем.

Потом заплакала.

Она плакала так, что судорогой сводило у нее горло, а я сидел рядом, не находя слов для утешения. Наконец она вытерла платком слезы и сказала:

— Если бы только Гебхардт был таким, жить еще было бы можно.

На следующий день в половине первого мы остановили машину перед большой ступенчатой террасой, ведущей наверх, к входу в виллу. Матильда откинула спинку сиденья, будто хотела поспать. Закрыв глаза, она сказала:

— Хайнрих, конечно, никогда не вел дневника, у него не было ни времени, ни желания. Да это было и не в его характере. Если бы я завела дневник, он бы меня высмеял.

— Я так и подумал, что ты блефуешь.

— А что оставалось делать? Постепенно усваиваю методы противной стороны… Ведь стоит только зайти в контору на Берлинер-аллее в Дюссельдорфе и сказать, что дома лежит труп, который мешает, все пожелания будут за соответствующий гонорар исполнены доверительно по принципу: мы сделаем ваши трудности нашими и устраним их с вашего пути. Я уверена, что существует прейскурант, в котором все учтено: от разбивания оконного стекла до трупа на колокольне… Пошли, выходим. Уже скоро час.

Матильда приподнялась и открыла дверцу машины; едва мы успели выйти, как к нам медленно подъехал белый «мерседес».

За рулем сидел Зиберт. Он остановился, опустил оконное стекло и спросил:

— Вы кого-то ищете?

— Да, — ответил я. — Некую гранд-даму, более известную под фамилией Бёмер.

— А вообще все в порядке?

— Покорнейше благодарю.

И тут же позади него затормозил красный «БМВ», в котором сидели Вагенфур с Цирером. Улыбка Вагенфура мне не понравилась — она была слишком красивой, чтобы быть безобидной.

— Не можете ли вы мне объяснить, что тут за переполох? — спросил он, выходя.

Цирер оставался в машине; зато Вагенфур разглядывал Матильду с нескрываемым восхищением, а та стояла, засунув руки в карманы брюк.

— Я вам нравлюсь? — спросила она. — Вы меня уже оценили? Сколько же я, по-вашему, стою? Может быть, вы захватили для меня рукопись вашей надгробной речи?

Улыбка Вагенфура расплылась в широкую ухмылку. Он был весьма сильный, спортивного вида мужчина, а я человек не самого храброго десятка. Да и Зиберт продолжал сидеть в машине, барабанил пальцами обеих рук по баранке, но напряженно вслушивался в наш разговор и посматривал по сторонам. Вдруг он схватился за руль двумя руками; казалось, из машины вот-вот выпрыгнет бульдог.