Лавкрафт

Его перо неутомимо летало, и примерно в конце января 1927 года он закончил повесть. При своих тридцати восьми тысячах слов «Сновиденческие поиски Кадафа Неведомого» были самым длинным произведением из когда-либо им написанных.

Лавкрафт считал, что повесть «не очень-то хороша, зато дает полезную практику для дальнейших и более достоверных проб в форме романа». Фрэнку Лонгу придется приехать в Провиденс, чтобы взглянуть на нее, ибо «перепечатка манускриптов подобного объема совершенно не по силам немощному старому джентльмену, теряющему всякий интерес к рассказу в тот момент, когда он его заканчивает» [403] .

403

Письмо Г. Ф. Лавкрафта У. Б. Талману, 19 декабря 1926 г.; Ф. Б. Лонгу, февраль 1927 г.

Лавкрафт действительно так и не перепечатал этот труд. К счастью, его любительское отношение к своим произведениям все-таки не лишило нас этой замечательной, хотя и забракованной повести. После смерти Лавкрафта Барлоу передал рукопись Дерлету, который и опубликовал ее.

Повесть в том виде, в каком мы ею располагаем, является черновиком, который так и не был доработан. Трудно предположить, купил бы ее Райт для «Виэрд Тэйлз». Однако, если бы Лавкрафт дожил до появления журнала «Анноун» («Неведомое») в 1939 году, «Сновиденческие поиски Кадафа Неведомого», должным образом отредактированные, были бы весьма подходящими для него.

В этом произведении описываются приключения Рэндольфа Картера, лавкрафтовского ученого холостяка из Бостона, в краю снов его ранних дансейнинских рассказов. Этот край, более или менее соразмерный с явным миром, существует в другом измерении. Повесть начинается: «Трижды Рэндольф Картер видел во сне тот чудесный город, и трижды его вырывали оттуда, когда он в безмолвии замирал на высокой террасе над ним. Прекрасный, весь в золоте, сверкал он в лучах заходящего солнца — со стенами, храмами, колоннадами и арочными мостами из мрамора с прожилками, фонтанами в серебряных чашах, радужно переливающимися на просторных площадях и в благоухающих садах; и широкими улицами, стелющимися между изящными деревьями, полными цветов вазами и статуями из слоновой кости, выстроившимися в мерцающие ряды, — а на его крутые северные склоны взбирались ярусы крыш из красной черепицы и старых остроконечных фронтонов, скрывающих узкие дорожки с пробивающейся меж булыжников травой…

Когда и в третий раз он проснулся, так и не спустившись по тем пролетам и так и не побродив в тишине того заката, он долго и истово молился скрытым богам снов, что капризно нависают над облаками Кадафа Неведомого, по холодной пустоши которого не ступала нога человека. Но боги не дали ответа и не смягчились, и не выказали они хоть какого-то знака расположения, когда молился он им во сне и заклинал их жертвоприношениями при помощи бородатых жрецов Нашта и Каман-Та, чей подземный храм с огненной колонной располагается недалеко от ворот в бодрствующий мир…

Наконец, изведенный желанием сверкающих в закате улиц и скрытых меж древних черепичных крыш дорожек на холме… Картер решился отправиться с дерзкой просьбой туда, куда не доходил прежде человек, и бросить вызов ледяным пустыням во тьме и добраться до того места, где Кадаф Неведомый, окутанный облаками и увенчанный невообразимыми звездами, тайно в ночи хранит ониксовый замок Великих.

В легкой дремоте спустился он по семидесяти ступеням в огненную пещеру и поговорил о своем замысле с бородатыми жрецами Наштом и Каман-Та. Жрецы же покачали увенчанными пшентами [404] головами и возвестили, что это будет смертью его души… Подобные путешествия содержат неисчислимые повсеместные опасности, равно как и ту ужасающую конечную угрозу, что бессвязно бормочет-то, о чем нельзя говорить, — за пределами упорядоченной вселенной, куда не достигают сны; ту окончательную бесформенную гибель из предельного хаоса, что богохульствует и пузырится в самом центре бесконечности, — безграничного султана демонов Азатота, чье имя не осмеливаются произнести вслух ни одни уста и который жадно гложет в непостижимых, лишенных света покоях вне времени среди приглушенного, сводящего с ума боя мерзких барабанов и пронзительного монотонного завывания проклятых флейт, под чьи отвратительные отстукивания и плач медленно, неуклюже и нелепо танцуют гигантские Конечные Боги — слепые, безголосые, мрачные и бездумные Иные Боги, чья душа и посланник есть крадущийся хаос Ньярлатхотеп» [405] .

404

Пшент — двойная корона некоторых древнеегипетских богов, означающая присутствие божества как в смерти, так и в жизни, как на земле, так и на небе. (Примеч. перев.)

405

Howard Phillips Lovecraft «Beyond the Wall of Sleep», Sauk City: Arkham House, 1943, pp. 76f; «At the Mountains of Madness and Other Novels», Sauk City: Arkham House, 1964, pp. 290ff. Последнее предложение цитаты — пересказ финала поэмы в прозе «Ньярлатхотеп».

Не смутившись предостережениями жрецов, Картер «отважно спустился по семистам ступеням к Вратам Глубокого Сна и вступил в Зачарованный Лес». Там он держит совет со своими старыми друзьями — маленькими, покрытыми мехом зугами. Далее он идет в Ултар и советуется со старым жрецом Аталом, который сопровождал Барзая Мудрого во время злополучного для него восхождения на Хатег-Кла. Когда же ни Атал, ни Пнакотические манускрипты, ни Семь Тайных Книг Хсана не могут сказать ему, как добраться до Кадафа Неведомого, он опаивает Атала, и тот направляет его к горе Нгранек на острове Ориаб на юге. (Если сопроводительная карта и не согласуется с произведениями полностью, то и сами произведения не согласуются друг с другом.)

С Картером происходит еще множество приключений — с ночными мверзями, чудовищами с Луны, дхолами, гулами, гагами и гастами. (Названия вроде «зуги» и «гаги» придают повести ребячливый налет; Лавкрафт, возможно, изменил бы их при переработке.)

Картер взбирается на гору Нгранек и добирается до недоступного плато Ленг — которое, судя по всему, является не частью бодрствующего мира, как это было в «Гончей», но сновиденческой версией Тибета. Наконец Картер предстает перед самим Ньярлатхотепом, в его замке на вершине Кадафа Неведомого. Ньярлатхотеп говорит ему: «Да будет тебе известно, что твой чудесный город из золота и мрамора — лишь итог того, что ты видел и любил в юности. Это великолепие бостонских крыш на склонах холмов и западных окон, пламенеющих в закатных лучах; благоухающего цветами Коммона, величественного купола на холме и разбросанных в беспорядке фронтонов и труб в фиолетовой долине, где сонно течет Чарльз, перекрытый множеством мостов. Это и видел ты, Рэндольф Картер, когда твоя няня впервые вывезла тебя в коляске весенней порой, и это будет последним, что предстанет пред твоим взором в воспоминаниях и любви».

Ньярлатхотеп отправляет Картера в путь к его волшебному городу на спине шантака — огромной чешуйчатой птицы с лошадиной головой. Он пытается обмануть исследователя, но Картер отвечает его же оружием и просыпается в своем родном Бостоне.

Мнения об этой повести различны. Некоторые, вроде профессора Сент-Арманда, считают ее лучшим произведением Лавкрафта, другие же — Джеймс Блиш, например — худшим. Сам Лавкрафт называл ее «бледным вторичным дансейнизмом» [406] . В повести слабы сюжет и словесные портреты, а также видна ее недоработанность.

406

Письмо Г. Ф. Лавкрафта Дж. В. Ши, 21 августа 1931 г.

Тем не менее я нахожу, что это зловещее сюрреалистическое сновиденческое повествование увлекает и одной лишь изобретательностью автора. Лавкрафт расточителен на оригинальные, красочные и занятные идеи. Эта повесть принадлежит к тому же разряду сновиденческих произведений, что и «Фантастес» и «Лилит» Джорджа Макдональда и книги об Алисе Льюиса Кэррола.

Параллели между поисками Рэндольфа Картера своего волшебного города, обретением его в родном Бостоне и отъездом Лавкрафта из Провиденса и возвращением обратно весьма трогательны. Лавкрафт тоже был «изведен желанием» своего родного города, даже если некоторые и сочтут подобное чувство непостижимым.

После «Сновиденческих поисков Кадафа Неведомого» Лавкрафт написал «Цвет из космоса» — рассказ в двенадцать тысяч слов, один из лучших из цикла Ктулху. Он начинается: «К западу от Аркхэма вздымаются холмы первозданной дикости, да простираются долины с густыми лесами, коим неведом топор. Есть там темные узкие лощины меж холмов, по которым причудливо взбираются деревья, и струятся там ручейки, на которые никогда не падал луч света…

Старожилы покинули те края, а иностранцам жить там не нравится. Пытались там обосноваться и франко-канадцы, и итальянцы, приезжали поляки — тоже уехали. И это не из-за того, что можно увидеть или потрогать, но из-за чего-то такого, что воображается. Места те отнюдь не благоприятны для фантазий и по ночам не приносят спокойных снов…» [407]

407

Howard Phillips Lovecraft «The Outsider and Others», Sauk City: Arkham House, 1939, p. 32; «At the Mountains of Madness and Other Novels», Sauk City: Arkham House, 1964, pp. 386f.

Рассказчик объясняет, что в этой местности находится «окаянная пустошь», медленно разрастающаяся вокруг бесплодного участка. Он выведывает всю историю у одного из немногих оставшихся старожилов.

В 1882 году в центре района упал метеорит. Это был крайне необычный метеорит, состоящий из кожистой субстанции, которая сбила с толку лаборатории Мискатоникского университета своим убыванием и последующим исчезновением.

Затем все живое в округе поразили загадочные болезни. Растения и животные обезображивались и умирали. Члены семьи с ближайшей фермы один за другим сходили с ума и тоже умирали. Как обнаруживается, инопланетный пришелец, что прибыл с метеоритом, — газообразное существо неземного цвета…