Легавый

В принципе, не сильно много его и было этого имущества: конь-трёхлеток вороной масти, небольшой дом в Селябе и деревня Верхние Караси, населением в пару сотен крестьян, где-то в области. Знакомое название. Вроде неподалёку от Миасса находилась эта деревушка. Так что, если я не ошибся, мы теперь с моим бывшим начальником соседи.

Во владение недвижимостью я мог вступить не ранее, чем через полгода. Но зато потомственное дворянство, коим предки Анатоля были некогда за заслуги великие награждены местным правителем, теперь вроде как переходило ко мне немедленно. Единственное, надлежало срочно утвердить получение титула у обер-прокурора, что заведовал инспекторским департаментом герольдии при собственной его светлейшества канцелярии. А ещё коня, требующего должного ухода, следовало мне забрать в ближайшее время, о чём флегматичный душеприказчик и сообщил мне, поздравив с наследством и полученным титулом, впрочем не продемонстрировав при этом ни толики радости.

Я, собственно говоря, от таких новостей тоже счастья особого не испытывал. Не упёрлось мне это наследство никаким боком. Нафига мне какая-то дополнительная ответственность, тем более я всё ещё надеялся рано или поздно свалить обратно в свой мир. Может, там и не так интересно, но зато куда спокойнее.

Единственное, будучи полноправным бароном, хоть это и низший титул для местной знати, мог я с полным правом посылать лесом любого зарвавшегося субчика, будь он хоть графом, хоть князем, хоть самим герцогом. И с Чубисом я завтра буду стреляться уже на равных.

А дом с деревней мне на кой? Дом меня и казённый вполне устраивал. Ещё бы транспорт нормальный выделили вместо этой заводной тарантайки. А её себе взамен забрали бы, и коня унаследованного в придачу.

Глава 25

Ночью спалось отвратительно. Вроде и Фимка не заглядывала, не беспокоила, и устал я так, что до кровати еле дополз, но вот не шёл сон, и всё тут. Ещё и раны разнылись. Я уже и пригоршню таблеток заглотил — бесполезно. Чуть не до утра проворочался в какой-то невнятной полудрёме, одолеваемый нескончаемым потоком мыслей и воспоминаний.

Пехов с Анатолем из головы всё не выходили. Как-то очень странно это, когда вот только что с человеком общался-разговаривал, а через минуту, бац, и его уже не стало. Сразу какое-то ощущение неправильности возникает, и чувство вины гложет, словно это ты что-то не так сделал, что-то упустил или недоглядел.

Ещё и жалобный вой Веника всё вспоминался. Когда уходили от него, я даже радовался, что хоть такое возмездие за свои жестокости землячок мой получил. Но, чем дальше отходил от пустыря, тем больше мне Ложкина жалко становилось. И понимал, что не изменишь, не исправишь уже ничего, не спасёшь этого говнюка, но всё равно сильно неуютно я себя ощущал. Такое впечатление, будто сам в маньяка жестокого превращаться начал, душой ещё больше зачерствев. Тревожный звоночек-то. И зачем я согласился всё это на себя взвалить?

Вот разгребу дела и переквалифицируюсь к чёрту в управдомы. Вот только после такого моего позорного фиаско с псевдо-оборотнем не хотелось бы ещё и с заговором так же опарафиниться, кого-то другого виновным назначив.

Поэтому я и постарался вспомнить всё, что услышал и узнал по этому делу. Все показания, все слухи и все намёки. Попробовал проанализировать свои догадки, соотнеся их с фактами. Но, как ни крутил, всё равно подозрения сходились лишь на одной фигуре. Никто, кроме канцлера, не имел столь высоких шансов возглавить герцогство после мятежа. И ни у кого другого подобный мотив не был подкреплён такими неограниченными возможностями для осуществления переворота. Не зря же Ашинский всех силовиков под себя подгрёб.

И главное, граф приходился родным дядей герцогу Селябскому, ещё слишком юному, чтобы иметь детей-наследников. Не удивился бы, узнав, что «добрый дядюшка» первый в списке следующих претендентов на престол. И потому, по теории Тимона, расчётливому Ашинскому самое оно воткнуть, образно говоря, кинжал в спину любимому племянничку.

К тому же вотчина графа находится чуть ли не на самой границе с герцогством Пермским. А значит, персону Ашинского не могли обойти вниманием местные сепаратисты, поддерживаемые заезжим бароном Вильгортом. Значит, и на пришлых луннитов выход у графа имелся. А ещё он мог с помощью Вильгорта послать к эльфам Миассова с переговорами, чтобы скомпрометировать старика.

Организовать убийство неугодных представителей знати с влиянием-то и возможностями канцлера — раз плюнуть. Гибель Трёхгорнова и Златоустова тому подтверждение. И Снежина убрать вместе с Броневым тоже по приказу Ашинского могли. И Пехова заставить за мной следить только канцлер мог. А кому ещё по силам перевести ротмистра из жандармерии обратно в войска? Разве что самому герцогу, но он не в счёт.

Потому и проследить за моими передвижениями Ашинскому легче лёгкого было. С моей же, сука, подачи Миассова из игры вывел, а вместо него надо мной своего Чубиса поставил. Хотя, наверное, канцлер и без моей помощи что-нибудь придумал бы. Нашёл бы, через кого в заговоре старого графа обвинить и стрелки на него перевести.

Повсюду свои щупальца, вражина такая, протянул, всё контролировал. Он и оружие заговорщикам мог раздобыть, и с гоблинским бунтом замутить — тоже запросто. И по всему выходило, что Клариус со Шварцем как раз на канцлера и пахали. По его приказу они меня перевербовать хотели, а, как не вышло, убить.

И ни к кому другому не подходили лучше те слова Клариуса, что Бронев в блокноте записал: «Жалкие баронишки, вскорь не будет вас, ни упёртых, ни продажных. Он все ваши земли к рукам приберёт. И алчных пермяков, и всех других вокруг пальца обведёт, ни с чем оставив. Все ваши дома и земли под одну руку сведёт, а затем и своими сделает».

Единственное, что меня смущало, так это нападение на Ашинского революционеров-бомбистов. Тем более мы ещё и Шварца потом на собрании «Всенародовольцев» засекли. Как это могло друг с другом вязаться?

Хотя, точно, легко могло. Эльф ведь сам тогда на собрании говорил, что вышел на революционеров после их террористической акции. Значит, могло быть так, что канцлер решил действовать по принципу: не можешь победить врага, сделай его своим союзником. Узнал, кто стоит за покушением на него, и тут же послал Шварца договариваться с юными бунтарями.

А Реджина, ну кто бы мог подумать?! Я то думал, она просто из сочувствующих. Типа оппозиционная интеллигенция и всё такое. А она — одна из руководителей. Понятно тогда, почему эта гордячка так на меня реагировала: я же легавый на службе у сатрапа. Только вот у самого сатрапа жизнь и без революционеров на волоске повисла. И, похоже, только мне суждено попытаться как-то предотвратить печальный исход. Главное, пробиться к герцогу, минуя канцлера, который так ловко меня в прошлый раз перехватил.

Только вот сперва дуэль нужно было пережить, а для этого требовалось хоть немного поспать для начала. Однако стоило мне перестать размышлять про заговор, мысли вновь сами собой переключились на погибших друзей. Все переживания завертелись по новой.

Хоть и старался я прилюдно этого не показывать, потеря товарищей легла на сердце, что называется, тяжким грузом. Может, они тут все и привыкли к подобному, особенно вон орк, которому человека пристрелить, что в кулак высморкаться. Но я то другой. Я ведь даже не военный, чтоб чужую смерть так легко воспринимать. Я, может, и в медпреды с работы ушёл, чтобы ни с чем таким не сталкиваться. А тут нате пожалуйста.