Лёгохонькое тепло

С весны отец добирался до работы на велосипеде, пока не нашёл себе женщину с квартирой близь завода. Первое время он просто задерживался, но потом и вовсе пропадал сутками. О том, что у него появилось новое место обитания, Марго услышала, когда соседка ругалась с ним на кухне. После таких регулярных ссор, этот мужчина строил из себя настоящего отца. Он брал всё в свои руки, наводил дома порядок, что-то чинил, узнавал про дела в школе. Всё это длилось около получаса. Потом, как ему казалось, долг был переисполнен, и всё опять приходило на свои места. К лету отец оказался в другой квартире, а велосипед на балконе. Но через несколько дней девочка уже мчалась на нём далеко за городом.

В компании остальных двухколёсных ребят ей не удалось войти. Их механизмы были ювелирно собранны, рамы сверхлёгкие, а некоторые аппараты с электромоторами и сами двигались. Но дети на таких машинах только хвастали друг перед другом, всегда двигаясь по специально предназначенным для этого дорожкам.

Подобный случай произошёл в магазине обуви. Когда девочка выбирала себе кроссовки, то увидела разделы: обувь для занятия спортом, спортивный стиль и обычная обувь. В обуви для занятия спортом удобно заниматься спортом – это понятно. Но в спокойном перемещении от неё возникало неудобство. То же самое с обычной обувью, в которой удобно банальное перемещение, но невозможно бегать. А вот спортивный стиль, как объяснили ей консультанты, нужен для того, чтобы не заниматься спортом, но выглядеть так, как будто занимаешься. В ней неудобно заниматься спортом, но удобна повседневность. Тогда почему нет обратного? – подумала Марго. Обувь, выглядящая как обычная, но предназначенная для спорта.

Велосипед же Марго был старым заржавелым аистом, к которому приварили задние передачи. Он весь дрожал и скрипел на поворотах. Всё же девочку замечали только по возвращению или отъезду из дому. Трамвай \/ автобус забылись, только велосипед. Это был дешёвый, удобный и быстрый способ добраться куда угодно. Перед глазами всё время что-то мелькает, картина постоянно меняется и не замирает, как она. Путь каждый раз выбирался новый, незнакомый, с наиболее заросшей тропой. Главной задачей каждой вылазки было потеряться. Чтобы можно было остановиться, на миг почувствовав беспомощность. Полнейшее одиночество \/ безграничную свободу.

Колёса крутились как можно дальше в самую глубь лесов. Когда же пробираться верхом более не было возможности, велосипед катился рядом. Ветки хрустели под ногами. Дождь давно не проходил, и ей за всю дорогу ни попался ни один гриб. Небо и сейчас было чистое, но солнце почти не пробиралось к подножиям деревьев. Духота задерживалась, как и любой шорох. Резкие блики редко резали глаза сквозь тучи листвы. Без ветра не скрипели стволы и не шумели ветви. Они теперь поглощали все звуки, а эхо возвращалось только глухое на несколько тонов ниже. Благодаря засухе удалось выбраться на другую сторону ручья. Вода отошла ниже, и по отмели удалось пронести тяжёлый велосипед. Ноги её давно закалились и довольствовались ледяным родником. Правда он успевал немного нагреться, спускаясь по лесу с разбросанных холмов.

Чернозём и корни виднелись только у подножий деревьев, где её взрыли кабаны. Весь остальной лес покрывала, годами опадающая, листва. Эти коричневые пышные сугробы мягко прогибались с каждым шагом. Где-то внизу там что-то трескало и ломалось. По коре деревьев то и дело пробегали букашки, а в волосах девушки порой путалась паутина.

Ей нравился лес. Она представляла, как жила бы тут. Где бы охотилась, где брала воду, строила жилище и расставляла ловушки. Она изучала деревья, узнавая из которых было бы надёжнее построить хижину. Узнавала всё о лесных животных, опасностях и секретах. Так, растрясся шишку и растерев семена, она однажды приготовила себе кашу. Отличив камыш от рогоза, опробовала на вкус нечто новое. Из него можно и нить сплести, и крышу обить. Это не был запасной вариант, на случай если отец перестанет присылать деньги, но возможность такую она допускала.

Эти бумажки, которые все накапливали, вызывали одно отвращение, самую настоящую злость. Она понимала, что валюта это потенциальные возможности. Деньги – результат затраченности. Может, данные факторы и были бы для кого-то причиной хвастовства, если бы их не заботило только количество бумажек. Люди восторгались открывающимися возможностями, своим ложным величием над пока ещё не заработавшими, но просаживали свои накопления на загнивающий мусор.

Завидующие, смотря на богатеющих, ещё больше злились, оттого что чьи-то средства уходят в никуда. Они не понимали, зачем миллионеру хвастать своим новым телефоном перед другим миллионером. Или разъезжать на дорогущей иномарке по своему увядающему селу, чтобы каждый, прежде сомневающийся в его возможностях, осознал, что был не прав. Но, всё же каждый, из уверяющих себя, что никогда не просадит деньги в пустую, в свой отпуск мигом летел в тёплые края, не вкладывая средства в планируемое приятное, а тратя на заслуженный отдых от накопившейся усталости.

Это ужасно, что человек обязан думать про деньги, причём постоянно. Везде с самого рождения его готовят только для этого. Он учится, чтобы потом много зарабатывать. Его пичкают насмешками: «Ты как зарабатывать-то будешь?» или «Это много денег тебе не принесёт». Человек работает, боясь потерять зарплату, если что-то совершил выдающееся, то его награждают денежно; провинился – минус премия. Всё переводится в эквивалент денег. Получается, марафонскую победу можно выразить в какой-то сумме? Или отцовскую заботу реально заменить зарплатой? Может девушка на первом свидании вместо поцелуя пихала бы парню сотку в карман, мол: Молодец, хороший был вечер, ты отлично за мной ухаживал.

Причём ужас этот неискореним, человек зависим от денег, как от единственного способа существования. Еда – деньги; вода – деньги; жильё, тепло, здоровье, защита – всё это деньги. Человек действует, исходя из ситуации, зачастую против своей воли. Можно было бы подумать, что нематериальное (такое как: доброта, выносливость, забота или сострадание) невозможно выразить деньгами. И этими качествами человек может обладать как богатый, так и бедный. Только бедный человек не подаст руку нуждающемуся случайному прохожему, потому что сам торопится домой, где его ожидает целая семья таких нуждающихся. Это не отнимет наличие у него доброты, но карать он будет себя больше, чем беззаботный богатей, который никуда не торопится. Так же марафонец не сможет выложиться на все сто процентов, потому что знает, что боль в ногах не даст ему отработать на следующий день качественно все три уборки. Человек будет карать себя, думая, что сам просто не способен на такие забеги. Так и сын будет роптать на мать, не появляющуюся дома, и студентка не сможет дать жалкий рубль на помощь больным детям.

Всех таких людей задавливают рамки, в которых они родились и воспитывались. Они не могут выбраться за границы, потому что не знают как. Их учили только существованию в этих условиях, так что они и представить себе не могут, что жизнь возможна не по установленным правилам. Что где-то далеко, в диких лесах, возможно завести разумно развивающееся общество без гнева, зависти, страха и денег.

Оказаться так далеко у девочки не было возможностей. Пока она не представляла, как можно не ходить в школу, или не ночевать дома, или жить совсем одной в лесу, но постоянно об этом думала, находя всё больше подтверждающих факторов. Мы вышли из природы, всё здесь для нас. Конечно, дико звучит для девочки – подростка, но это так. Ведь ей на самом деле не нужен дезодорант, которым она по несколько раз на дню пользуется из-за постоянного движения. Отвечать ей не на чьи звонки, да если б и был кто, то телефон ей тем более не нужен. Значит, и не нужно электричество. Земля и уголь – естественные фильтры. Воду можно запросто вскипятить на, тут же разведённом, костре в любом целлофановом пакете. Температура плавления целлофана стала известна в восьмом классе на химии, и она в два раза выше кипения воды. Кругом полно ягод, а проток спускается прямиком к речке. Там можно нарвать крапивы, скрутить пряжу, сплести сеть и поймать рыбу. Тогда бы она всегда была бы занята выживаемостью, и не было бы времени на всё, что любит подниматься из самых недр сознания. Марго будет ещё долго жалеть, что тогда не осмелилась на такое.

Река была ниже, а девочка шла в другую сторону – наверх. Хоть на выходе из леса и доносился шум дороги, но и вид оттуда открывался редкостный. Лес исчезал вместе с почвой, и открывались огромные жёлто-зелёные поля, лежащие где-то там, внизу, вдалеке. Земля обрывалась с корнями и, свисающими над пропастью, ветвями. В паре метрах ниже начинался плавный скат из глины, песка, камней и, всё никак не взобравшегося наверх, бурьяна. Глиняную стену подпирала небольшая полоса деревьев перед ровным, гладким полем, тянувшимся на несколько километров, где оно останавливалось другими лесами и еле различавшимися машинами.

Марго опустила велосипед и подошла к краю. Снизу это возвышение казалось настоящей хвойной волной. Только, судя по левой, укрывающейся за поворотом, частью обрыва, не лес накрывал поле, а наоборот оползни спускались, и засохшие деревья линиями срывались вниз, но то длилось годами. Вот было бы славно, подумала тогда Марго, установить камеру на десятки, сотни лет в центр того поля, чтобы потом воспроизвести отступающую землю за секунды. Это было первое место, где Марго захотела оказаться снова.