Леонардо да Винчи

Более серьезными врагами картины Леонардо явились два извечных врага настоящего, подлинно человеческого искусства: невежественная

католическая церковь и варварство захватчиков. Известно, что монахи никогда не любили творчества Леонардо да Винчи и поэтому преступно беззаботно относились к этому гениальному произведению. Чтобы было удобнее ходить из кухни в трапезную, «святые отцы» не придумали ничего лучшего, как пробить стену, на которой была написана картина, и сделать в ней дверь. Так была совершенно уничтожена часть картины с изображением ног Христа. При этом были расшатаны камни стены и начала осыпаться известка вместе с покрывавшей ее краской. Пары, свободно проникавшие теперь из кухни в трапезную, увеличили влажность стены и появление сырости на картине.

Не лучше отнеслись к картине и завоеватели. Когда в 1796—1797 годах армия Наполеона заняла Милан и расположилась в нем, в трапезной Грацие была устроена сначала конюшня, потом склад сена, а затем тюрьма.

В августе 1943 года при бомбежке Милана часть трапезной была разрушена и еще более испорчена фреска.

Неоднократные попытки восстановить ее не дали хороших результатов. Поэтому теперь при изучении фрески чаще обращаются к старинным копиям, довольно удачно передающим краски картины и позволяющим судить о многих уже погибших ее деталях.

ПОКОРИТЬ ВОДУ! ЗАСТАВИТЬ ЕЕ СЛУЖИТЬ ЧЕЛОВЕКУ

АБОТА над «Тайной вечерей» и конной статуей Франческо Сфорца, несмотря на всю ее грандиозность, не могла, однако, поглотить всю энергию Леонардо. Он по-прежнему много занимался вопросами науки и техники.

В это время его внимание было привлечено особенностями рек Северной Италии, их стремительными, сокрушительными разливами, когда бурный поток в несколько часов уничтожал плоды многих месяцев тяжелого крестьянского труда.

Достаточно было далеко в горах разразиться грозе, чтобы небольшая, спокойная речка быстро превращалась в грозный, бурный поток.

Проходили годы, а реки бушевали, почти не встречая отпора.

* * *

Леонардо обрадовался, когда Лодовико Моро вызвал его к себе и сказал, что поручает ему построить новый канал для снабжения водой Милана.

— Дело очень просто. Канал «Навильо Гранде» устарел, — говорил Лодовико Моро. — С тех пор как его построили, прошло почти триста лет. А город за это время вырос во много раз, и теперь он насчитывает более трехсот тысяч жителей. Вода очень нужна, и чем больше, тем лучше.

Много еще говорил Лодовико Моро. Из его слов Леонардо понял, что истинные причины перестройки канала были другие. В первую очередь канал нужен был для усиления обороны Милана: над Италией сгущались тучи, французский король давно уже мечтал поживиться богатствами страны. Нуждались в канале и возросшая торговля и промышленность города. Однако в этом предложении правителя Милана Леонардо видел возможность претворить в жизнь свои давнишние проекты гидротехнических сооружений.

Лет двадцать назад он разработал грандиозный план создания канала между Флоренцией и Пизой, но этот проект не был принят. Теперь же его многолетние исследования в области гидротехники могли пригодиться.

Он развернул широкие изыскательные работы, съездил несколько раз в Геную, где внимательно изучал работу порта. Он создал проект машины, изготовляющей каменные блоки для портовых сооружений — набережных и волноломов.

В эти годы Леонардо сблизился с крупнейшим итальянским математиком, профессором университета в Павии Лукой Пачоли. У Пачоли Леонардо пополнял свои знания в области математики. Нередко он превращался из ученика в учителя, делясь с Пачоли, подготовлявшим в это время свой знаменитый труд «О божественной пропорции», своими многочисленными наблюдениями.

Частенько после таких бесед Пачоли начинал убеждать Леонардо оставить занятия живописью и целиком отдаться науке.

Наконец Леонардо наметил трассу будущего канала. Выбор его остановился на многоводной реке Адде, вытекавшей из озера Комо. Расстояние от города до Адды достигало тридцати пяти километров. Сооружение канала усложнялось тем, что трасса шла не по ровной местности, поэтому пришлось проектировать постройку шлюзов.

* * *

Еще когда Леонардо производил предварительные изыскания и много ездил по окрестностям Милана, у него произошла интересная встреча.

Однажды он сидел на берегу небольшой речки и изучал скорость движения воды, внимательно наблюдая за брошенными в воду поплавками. Вокруг было тихо. Неожиданно за кустами послышался шорох и голоса. Говорили двое.

Неизвестный художник. Портрет Лодовико Моро.

— Это что за господин тут бродит? — спрашивал низкий голос. — Что ему тут нужно?

— Не знаю, дядя Паскуале! Я вот сам уже третий день слежу за ним, — ответил молодой юношеский голос. — А что он делает, не могу понять. Думал, рыбу ловит — нет. И ловить-то ему нечем. У него ни сетей, ни удочек нет. Думал, рисует — тоже нет.

Разговор прервался. Наступила тишина. Немного погодя голоса снова раздались.

— Слыхал, дядя Паскуале, что скоро всех погонят на работу — какую-то большую канаву рыть? Верно? — спросил юноша.

— Слыхал, — лениво ответил старший. Потом вдруг с внезапной яростью: — Им-то что? Им гулять, а работать-то нам. Видал я такую канаву, когда в городе был. Лодок на ней тысячи, народ разодетый, музыка, пение. А кто копал? Наш брат! Что ж, — продолжал он после некоторого молчания, — видно, опять будем спину гнуть да вместо того, чтобы хлеб убирать, землю рыть...

— А может, это и для нас... — робко начал юноша.

— Что для нас? Что для нас? — гневно воскликнул старший. — Нам ни чего! Кто о нас думает? Кто? Монах, синьор...

Леонардо не в силах был слушать дальше.

«Верно! Верно! — думал он. — Увлекшись разработкой проекта соединения Милана с Аддой, я чуть не забыл о людях, своим трудом создающих каналы. Верно, никакой пользы для себя от этого они не получают...»

Мысль его лихорадочно работала. Скорее, скорее в Милан, в большую комнату, где на столах разложены карты, планы, чертежи, расчеты. Скорее, скорее — пересмотреть все это!

Он вскочил, быстро собрал инструменты и пошел. Продираясь сквозь кусты, он увидел таинственных собеседников. Испуганные его неожиданным появлением, они вскочили с земли и теперь в недоумении смотрели на него.

Старший, мужчина среднего роста, широкий в плечах, коренастый, как видно очень сильный, был одет в обычный костюм крестьянина. Домотканая куртка была заправлена в короткие, покрытые заплатами штаны, на ногах — грубые самодельные башмаки. Лицо его было угрюмо, большие черные глаза смотрели тревожно, в руках он мял сдернутую с головы шапчонку.