Леонардо да Винчи

Каждый раз, отправляясь в замок, Леонардо надеялся найти здесь что-нибудь новое, ранее им не виданное. Именно потому он с такой жадностью и рассматривал эти портреты. Но всегда было одно и то же. Рыцари в латах, на конях и без коней с гордым видом смотрели с полотен. Хотя они и больше отличались друг от друга, чем святые на фресках, но были так же безжизненны. Останавливаясь на минуту перед портретом, старик быстро говорил:

— Граф Лоренцо, сын графа Федериго, прославил себя в боях под Павией. Граф Бартоломео, пал в боях на Кипре...

Леонардо думал:

«Почему они все такие... как бы неживые?..»

И он с волнением спросил старика:

— Скажите, дедушка Андреа, неужели они были все такие... — Он запнулся.

— Какие? — не понял старик.

— Да вот такие... неживые?

— Хо-хо! Они-то были неживые? Да вот этот, — он махнул рукой в сторону портрета, — я-то хорошо его знал. Здоровый, сильный — подковы руками гнул. Пил, ел за четверых. А как начинал смеяться, так в местечке было слышно...

Наконец после долгих блужданий по знакомым для Леонардо залам и коридорам они поднялись по узкой, темной лестнице в башню и остановились перед тяжелой, окованной железом дверью. Андреа снял с пояса большой ключ, и дверь со звоном открылась. На Леонардо пахнуло сыростью и гнилью. Полутемная комната была завалена шлемами, щитами и латами. На полу валялись опрокинутые вверх дном медные и бронзовые сосуды, чаши для вина, кувшины невиданной Леонардо формы и отделки. Большой кованый ларец с измятой крышкой был наполнен какими-то медными украшениями. Рядом лежала груда зазубренных и заржавленных кинжалов. В углу были сложены разорванные и простреленные знамена. На них тускло блестели вышитые золотом и серебром изображения различных гербов: башни и стены, птицы и животные, сказочные единороги, звезды и полумесяцы.

Старик взял тяжелое бархатное знамя и осторожно развернул его — пыль так и посыпалась на пол:

— Вот что я хотел показать тебе, Леонардо! Вот это остатки былой славы графов Кариньяно.

Старик задумался на минуту и продолжал с грустью:

— Но кто о ней теперь помнит? — Дрожащими руками он перебирал знамена. — Это знамя графа Прованского! А вот это, с полумесяцем, — короля Мавританского. Это — египетского султана...

Прорвавшийся сквозь узкую бойницу луч солнца упал на пол. Яркими красками — густо-синей, темно-красной и солнечно-желтой — заиграл лежавший на полу старый ковер. Леонардо вскрикнул от изумления. Даже покрывавший ковер толстый слой пыли не мот скрыть свежести и сочности красок.

Фантастические цветы, птицы и животные были так необычайны и вместе с тем так хороши, что глаз нельзя было оторвать.

— Что это? Откуда? — спросил Леонардо.

— Это? Восточный ковер. Привезен графом Манфредом с Кипра, — рассеянно отвечал старик, все еще занятый знаменами.

Леонардо любовался ковром и думал: значит, есть на свете люди, которые любят яркие краски, смелое сочетание их. Значит, не обязательно рисовать так однообразно и тускло, как на фресках церкви и на этих портретах...

Взгляд его упал на висевшую на стене картину. Сквозь пыль на него смотрело сухое узкое лицо с плотно сжатыми губами.

— Кто это? — отпросил Леонардо, стирая пыль с картины, изображавшей женщину на коне.

— Графиня Лукреция, — отвечал старик. — Она была божественной красоты. Как она была хороша, как красива! — восклицал старик. — Когда она улыбалась, казалось, весь мир радуется. Со всей Италии... да что Италии — из Франции, Испании, Фландрии и даже из далекой Англии съезжались рыцари и бились из^лза нее. Говорили — и это святая правда, — что более красивой женщины во всем мире нет...

Леонардо слушал и думал: где же эта красота? Бледное, безжизненное лицо, застывшая, искусственная улыбка, неестественная поза, тусклые глаза.

— Говорили, что рисовал ее лучший художник, какого только можно было сыскать во всей Италии... — продолжал старик, — а когда она садилась на коня, конь начинал танцевать от радости.

— Конь... — повторил Леонардо и улыбнулся.

Разве это конь? Вот он бы нарисовал коня... быстрого, стремительного коня, у которого играли бы все мускулы... Такого, каков он в жизни. Нарисовал бы так, что каждый, взглянув на него, сказал бы: «Да, действительно, этот всадник скачет».

Леонардо нетерпеливо оглянулся, чтобы найти еще что-нибудь интересное. Вдруг он порывисто наклонился и поднял с полу лист толстой бумаги.

Он стряхнул с него пыль и бережно расправил.

— Что это? — воскликнул он.

— Это... это... — сказал старик, вглядываясь в лист бумаги. — Это должно быть... Да, да, это его...

— Кого, кого? — допытывался Леонардо.

— Да вот этого... забыл, как его звали... художник, которого граф Манфред встретил во время путешествия и привез в замок. Он должен был учить маленького графа...

На листе бумаги был нарисован Геркулес. Могучий герой отдыхал после совершенного им подвига. Геркулес стоял, опираясь на ствол дерева и склонив обрамленную пышными кудрями голову. Глаза полузакрыты. Лицо дышит спокойствием. Рука, держащая дубину, опущена вниз... Эта могучая фигура казалась живой; вот-вот откроются глаза, распрямится исполинский торс, мощные мускулы нальются силой, рука крепко сожмет дубину и герой двинется вперед, на новые подвиги.

— Помню, — бормотал старик, — художник рассказывал, что в Греции найдена такая статуя и что этой статуе, может быть, тысяча и больше лет...

Леонардо смотрел на Геркулеса не отрываясь. Значит, можно изобразить живого человека. И если они делали это тысячу или больше лет назад, то разве нельзя сделать это теперь?

Видя, что юноша не расстается с рисунком, Андреа ласково сказал:

— Возьми его себе, Леонардо, возьми, ведь он никому не нужен.

Леонардо обнял старика. Он готов был расцеловать его. Через полчаса

Леонардо был дома.

В ПУТЬ!

ДНАЖДЫ вечером Леонардо сидел за столом, копируя чуть ли не в сотый раз Геркулеса.

Внезапно на улице раздался топот копыт, голос отца и веселые детские крики. Леонардо бросился на улицу.

Сэр Пьеро только что вернулся из Флоренции. С увлечением он рассказывал отцу о новых постройках во Флоренции, роскошных празднествах, устраиваемых Медичи, о новых статуях и картинах, которыми украшались дворцы и церкви.

Ну, как мое поручение? — спросил старый Антонио.

— Все исполнено, батюшка. Недели через две по приезде во Флоренцию, — говорил сэр Пьеро, — отправился я к моему приятелю, известному вам весьма прославленному синьору Андреа дель Верроккио.

— Хорошо, — с удовлетворением сказал Антонио.

Он давно знал Верроккио как крупнейшего мастера всей Италии.

— Беседуем мы с ним о всяких новостях, он спрашивает меня о нашей жизни, об урожае, об охоте. Вынимаю рисунки Леонардо и прошу его прямо и откровенно, по старой дружбе, сказать мне, достигнет ли Леонардо, отдавшись рисованию, каких-либо успехов.

— И что же? — нетерпеливо спросил Антонио.

— Синьор Верроккио долго и внимательно рассматривал рисунки, откладывал один, брал другой, снова возвращался к первому, рассматривал их то поодиночке, то сразу несколько.