Лес богов

Палачи объявили забастовку.

Неизвестно как бы власти вышли из столь щекотливого положения, если бы на свете не было Вацека Козловского.

Немецкие палачи отказались, а Вацек согласился. Вызвался по собственному желанию. Из любви к искусству.

Вдохновленные и пристыженные примером Вацека, позднее женщин вешали и другие палачи.

С изменением политических условий поляки не собирались повесить Вацека. Они намеревались разорвать его живого на куски и скормить экспортным свиньям. Вацек все же мечтал вернуться в будущую независимую Польшу не на щите, а со щитом - почетным гражданином. Он был твердо убежден, что является истинным патриотом.

В пасхальную ночь 1943 года, ровно в двенадцать, когда, тяжело вздыхая и почесываясь, мы лежали на нарах, вошел Вацек и поздравил нас с праздником. На его взгляд по случаю пасхи в комнате могло бы быть больше воздуха и он приказал открыть окна.

Воздуху действительно было немного. Но открывать окна без особого разрешения начальства не полагалось.

Пока проветривалось помещение, Вацек стоял у дверей и осипшим пропитым голосом пел польские патриотические имени. Он был совершенно пьян

– Цените ли вы, свиные рыла мою доброту?
– обратился он к почесывавшимся каторжникам.
– Воздуху мало? Пожалуйста, окна открыл... Комнату проветриваю... Забочусь о вашем драгоценном здоровье... Ради вас ночами не сплю, понимаете, собаки?

– Понимаем Вацек, ценим, ценим!
– кричали с нар арестанты.
– Валяй дальше!

Козловский пробрался между кроватями куда-то в другой угол комнаты. Он нашел в потемках и стащил с лежанки молодого красивого заключенного, украинца из Львова. В одной рубашке подвел его Козловский к выходу. Жалко ему стало мальчишку. Обливаясь слезами, Вацек прижал украинца к груди.

– Такой зеленый, в такой ад попал. Что от тебя бедная букашка останется? Но на свете есть Вацек Козловский. Он возьмет тебя под опеку. Он тебя спасет. На, ешь. Пирог вкусный. И ветчина. И конфеты...

Мы лежали и завидовали пареньку. Шутка ли: такое счастье подвалило булка, ветчина, конфеты, ого! Повезло же птенцу желторотому!

Украинец уплетал за обе щеки.

Какой-то заключенный, мучимый голодом и завистью, осмелился отправиться по ночной надобности во двор: Ему надо было пройти мимо Вацека и счастливца-украинца.

– Двинь ему в морду!
– приказал Вацек своему избраннику.
– Что он тут шляется.

Юноша сделал вид, что не слышит. Вацек озверел:

– Оглох, падаль, что ли? Тебе сказано - в морду.

– За что я его бить стану? Он мне ничего худого не

сделал!

– Не твое дело. щенок. Говорю - двинь, значит, двинь!

– Его и след простыл... Я не знаю, кто он такой...

– Ах так, - совсем взбеленился Козловский.
– Ломаться вздумал? Я тебе конфету дал, а ты своему благодетелю дерзишь! Где твоя благодарность? Жрешь мою булку и еще ерепенишься... Приказа не выполняешь? Вон ты какой! Я тебе...

Подогревая себя, Вацек еще больше рассвирепел. Он принялся тузить непослушного паренька и так его разделал, то тот, рыдая и охая, еле добрался до своей кровати.

Что правда, то правда нервная система Вацека была совершенно расстроена.

Мы, жильцы шестого блока, были отданы под неусыпный и безграничный надзор Вацека Козловского. Под надзор человека, со смаком распевавшего по-литовски:

Мне почтенья не окажешь

Трахну, тресну, мертвым ляжешь.

ЛИТОВСКО-ПОЛЬСКИЕ ОТНОШЕНИЯ

Штутгофский лагерь учредили для уничтожения поляков. Много их вылетело через трубу крематория. Но все-таки не все. Кое-кто остался жив.

Поляки-каторжники составляли лагерное большинство и были старожилами Штутгофа. Они построили его своим трудом, своим потом и кровью, вымостили своими костями. В лагере было полно поляков. Жители приморских районов, они хорошо знали немецкий язык и образовали самую могущественную партию не только по своему количеству, но и по влиянию. Поляки очень много могли сделать для заключенных.

Политическое положение литовских заключенных было, наоборот, более чем незавидное. Перед нашим прибытием в Штутгоф немцы-эсэсовцы пустили слух:

– Прибывают литовские интеллигенты... До сих пор они слушались немцев, потом закапризничали... Власти решили их малость проучить и послали в лагерь.

В переводе на нормальный язык Штутгофа слух означал:

– Бейте литовцев, сколько заблагорассудится. Убьете кого - ваше дело, ничего вам за это не будет.

Неудивительно, что один из нас, крепыш, спортсмен, уже на третий день по прибытии валялся посреди улицы с разбитым черепом.

Он шел по улице нес рулон толя. Вдруг кто-то набросился на него и стал бить кулаком по затылку - раз, раз, раз. И главное - ни за что. Просто шел мимо и захотелось когти размять.

– Ах ты, жаба зеленая - выругался крепыш. Он бросил ношу, схватил обидчика и так трахнул его об забор, что тот трижды перевернулся.

– Прыгай как лягушка, если по-людски жить не можешь.

Лежавший под забором задира вскочил. Нашлись еще двое и поспешили пострадавшему на помощь. Один из них был вооружен толстой дубиной.

Удар по голове - и смельчак рухнул, залив улицу кровью. И вдруг произошла неслыханная в Штутгофе вещь. Неведомо откуда появилось несколько парней. Одни кинулись к раненому, оттащили его в сторону и стали за ним ухаживать. Другие взяли в оборот драчунов, и так их отделали, что было любо-дорого смотреть. Хулиганы остались лежать на улице. Вскоре на них вылили, по ведру воды, и они очухались. Забияки с трудом поднялись и не солоно хлебавши, пошатываясь, побрели своей дорогой.

Все это свершилось с молниеносной быстротой. Залатанный затылок (рана, к счастью, оказалась не очень глубокой) смутные воспоминания и лужа крови на дороге - таковы были итоги схватки.

Хулиганы оказались поляками, но и спасители, появившиеся неведомо откуда и жестоко расправившиеся с ними, - тоже были... поляки.

Описанная потасовка вообще была характерной для наших отношений с поляками в лагере. Поляки нас защищали от поляков, "Numerus stultorum infinitus est" - несть числа дуракам! Кого, кого, но дураков везде в избытке. Каждый народ обеспечен дураками для собственного пользования и на экспорт, равно как бродягами и святыми.

В лагере было предостаточно дураков всяких национальностей, но были здесь и честные и умные люди.