Лестница Ламарка

Вначале ты их услышала: вой и повизгивание, которые приняла за голос огромной собачьей стаи. После отчаянно закричала продавщица из ларька. Ты осторожно выглянула в оконный проем с выбитым окном. Продавщица улепетывала по узкой дорожке в лес, в другую сторону от поселка, и кричала, и всхлипывала, но уже тише, деликатнее. Они не преследовали продавщицу. Они накинулись на ларек. Мгновенно выбили стекла, вывернули дверь, хотя в том не было никакой нужды, похватали немудрящий товар. Слабоалкогольные напитки им не полюбились, и вот уже раздавленные жестянки зашипели пеной, смешиваясь с песчаными змейками на куске асфальта перед входом.

Ты вжалась в стену, холодную и рыхлую, с отслаивающейся штукатуркой, радуясь, что невидима, и боясь до икоты, что кто-то из стаи пересечет эти крошечные сорок или пятьдесят метров, чтобы полюбопытствовать, нет ли чего интересного в твоем бараке.

Они удивительно походили на собственные изображения, но в жизни, с непередаваемо подвижными лицами – или мордами? – казались гораздо гаже и опаснее. Как ты ни боялась, но не могла оторвать от них взгляда. "Сукины дети", – шептала беззвучно и даже, пожалуй, плакала. Тебе казалось, они шумят на весь поселок и вот-вот явится охрана аэродрома, или поселковая милиция, или еще какая-то верхняя справедливая сила – не столько спасти тебя, сколько остановить безобразие. Да и продавщица должна была бы уже добежать докуда-нибудь. Но охрана аэродрома, похоже, сплотившись с поселковой милицией, отправилась пить пиво на другой конец области.

Зато со стороны поселка вместе с порывом ветра появилась еще одна небольшая стайка обезьян, и тащили они с собою двух мальчишек лет двенадцати-тринадцати. У мальчишек был скулящий щенок и бельевая веревка. Хотя стая изъяснялась повизгиванием, ты поняла: они объясняли вожаку, крупному самцу с шерстью темнее, чем у прочих, что мальчишки собрались повесить несчастного тощего и блохастого щенка. Ты чуть было не выскочила из укрытия, ведь мальчишек все равно требовалось спасти, но мальчишки как-то разом, незаметно для глаза, затерялись в стае, вот уже не видно их русых голов, на несколько сантиметров возвышавшихся над стаей минуту назад. Щенка принялись передавать из лап в лапы, чесать брюшко и всячески тетешкать, его тянули в разные стороны, бедный пес скулил, неизвестно, что для него хуже: довольно скорая смерть или ласковое мучение. Но тут на дороге появился человек с рюкзачком за плечами и в очках. Да что же они, эти случайные незадачливые прохожие, не слышат визга обезьян, что ли? Куда они идут? Щенка тотчас бросили, и, предоставленный самому себе, он довольно шустро выскочил из толпы и потерялся в желтоватой пыли. Зато очкарику пришлось туго: его повалили на землю, принялись щипать, щекотать, но первым делом, конечно, сорвали и разбили очки. Вожак прыгал на груди у поверженного и гулко бил себя в грудь острым кулаком, он явно рисовался перед стаей или возможными соперниками.

Ты опять вознамерилась покинуть укрытие, хотя это было бессмысленно, противостоять распаленным обезьянам не хватило бы сил. Но вожак торжествующе завизжал и поднял над головой маленький ноутбук, выдернутый из рюкзачка. Стая мгновенно потеряла интерес к жертве и устремилась за вожаком мимо твоего барака к следующему. Мужчина встал на колени, пошарил рукой вокруг себя, нашел разбитые очки, надел, хотя стекол в оправе уже не было, и, как прежде продавщица, очень быстро устремился к лесу. А ты все продолжала стоять у рыхлой стены, словно приклеенная сырой штукатуркой. Начался дождь, усиливаясь с каждой минутой, прибивая песок и желтую пыль, затопляя и гася ветер.

В соседнем бараке кое-где чудом сохранились стекла, и через одно ты увидела, как усмиренная стая рассаживается на полу вокруг ноутбука. Что-то они разглядывали, какое-то кино записанное или фотографии. Ветер стих, а стая замолчала, блаженно развалившись и почесываясь. Ты, считай, собралась с духом – выйти, вскочить на велосипед и гнать отсюда подальше и поскорее, но заметила в окне второго этажа давешнего вожака, расположившегося на подоконнике. Он покинул общее сборище и наплевал на чудесные картинки в мониторе, он привел с собою подругу, чтобы любить ее.

Самка оказалась миниатюрнее и нежнее, ее шерстка отливала золотым блеском, волосы на голове вились, челка зачесана назад. Передние конечности совсем без шерсти и похожи на человеческие руки, задние – довольно длинные по сравнению с туловищем и почти прямые. Тебе даже показалось, что ее губы накрашены помадой. Парочка устроилась на подоконнике, они искали друг у друга блох в редкой шерсти, обнимались и целовались, совершенно как люди. И любили друг друга, как люди. Самочка вывизгивала незамысловатую мелодию и от избытка чувств – ведь у обезьян тоже есть чувства – выпрямилась на подоконнике, подпрыгнула несколько раз. По оцинкованному подоконнику бежали узкие струйки дождя, самка поскользнулась, сорвалась, ухватилась тонкой рукой за сидящего к ней вполоборота вожака, и оба они полетели вниз, на землю.

Вожак быстро вскочил, сердито завизжал на подругу, но та лежала и не шевелилась. Вожак забеспокоился, опустился на колени, схватил самку за плечи, пытаясь поставить на ноги. Ноги ее не двигались, она заплакала; тебе были видны крупные, как у детей, слезы, и рыдания ее напоминали детские. Вожак довольно долго смотрел на подругу, не двигаясь, затем нагнулся за камнем и запустил увесистым кругляшом в уцелевшее окно, за которым его стая дружно уставилась в монитор. Стая посыпалась вниз, как крупинки черного перца из перечницы. И тогда вожак взял самку на руки, прижал к груди и, подняв морду к небу, завыл отчаянно и безысходно.

А ты повторила:

– Сукины дети! Несчастные сукины дети!

Коричневая птичка

Девочка лежала на крылечке, достаточно широком, чтобы поместилась еще и Жулька, только собака предпочитала лужайку перед домом.

Сентябрь выдался теплым, почти как август, даже печку не топили по вечерам. Но дачники разъехались, и в садоводстве было пусто и хорошо. Можно безнаказанно лазать по чужим участкам, рвать яблоки и малину, вздумавшую цвести снова, да только свои яблоки девать некуда. Девочка уже на две недели опаздывала в школу, это было так здорово, лучше кормить кур и мыть деревянные полы, чем сидеть в унылом классе, дрожать: вызовут – не вызовут. Этим летом у девочки умер отец, мать с бабушкой решили остаться на даче на зиму, жить своим хозяйством. Кроме куриц и овчарки имелась еще коза Майка, совсем молоденькая, и молока у нее пока не было. Мать не успевала ничего, вот и документы не оформила какие-то, поехала сегодня в город переводить девочку в другую школу, в Лигове. На семейном совете решили – ничего страшного не случится, если опоздать на занятия на недельку, а неделька затянулась. Бабушка тоже плохо управлялась с хозяйством, старая ведь. А козе сено на зиму надо, а покупать дорого. Девочка прибирала дом, хоть и маленький, все равно долго выходило, чистила картошку, ходила в магазин, полоскала белье на колонке за дорогой. Сегодня она очень устала, еще и жарко так, что воздух дрожит над крышами, крытыми резиновым шифером. Мама уехала, бабушка с козой Майкой ушли за железную дорогу за травой, некому ругаться, что лежит на крыльце, на половичке прямо. От влажных полов веет сосновой доской и чуть-чуть помоями, из сада тянет горьковатым ароматом флоксов, локоть под головой пахнет солнцем.

Девочка спит и не спит, сама не поймет. Видит ряды заросших грядок, еще не перекопали к зиме, видит серую Жульку, закрывшую влажную мочку носа широкой лапой с длинными когтями, видит развалившуюся поленницу, неровные чурочки откатились к дорожке. Вот на верхушку поленницы села маленькая птичка, светло-коричневая с желтым в крапинку брюшком, носик тоненький, коротенький. Непонятно, что за птичка, девочка таких не видела: ни соловей, ни мухоловка, ни славка. Глядит на девочку круглым глазом, то левым, то правым – поворачивается, головку склоняет. Прыгает с чурочки на чурочку все ближе, на дорожку спрыгнула, почти у крылечка вертится, а Жулька и ухом не ведет, дрыхнет. Девочка даже рот открыла, удивляется птичке, а та скок-скок, на крылечко, со ступеньки на ступеньку, да как прыгнет девочке прямо в рот, только нёбо ветерком обдало. Девочка испугалась, подскочила, дремоту как рукой сняло. Жулька проснулась, загавкала, а что теперь гавкать-то. Приснилась птичка или вправду проглотила ее? Страшно. Да, и птичку-то жалко. Приложила руку к животу, к груди – там ничего не слышно, никто не шевелится.

Через неделю девочка пошла в новую школу, в Лигове. После зима началась. Зимой в дачном щитовом домике оказалось ох как несладко, да вообще много чего изменилось в жизни. Девочка о птичке забыла. Наверное, приснилась птичка, а сны – кто же помнит.

Катя все лето жила у подруги и вставала ни свет ни заря, чтобы к восьми утра успеть на работу. Она подрядилась торговать саженцами и рассадой во временной точке у шоссе. Точка – это небольшой павильончик, ни туалета, ни чаю вскипятить. Хорошо, за кипятком в магазин пускают, да и то не все смены. Работа сезонная, летняя работа, так что выходных нет. Жаль, не хватило смелости в Финляндию поехать собирать клубнику, там совсем хорошо зарабатывали, но и на этом месте Кате удалось чего-то накопить. Зимой немного отдохнет, и можно будет искать нормальную работу. Без образования и без связей не больно устроишься, но Катя попробует. Тем более с летних денег оденется, как человек, а то в метро стыдно войти в таких кроссовках. Все подружкины обноски, и мобильник тоже подружкин, старый. В сентябре хозяин стал давать на неделе выходной, а то – два. Катя не слишком рада, за выходной не платят. Но в будни на неделе все равно не заработаешь, покупатели заезжают перед дачей, в основном пятница-суббота. К своим на дачу Катерина начала выбираться с конца августа, когда и с ночевкой. На электричке недолго, сорок минут от Балтийского вокзала, но электрички часто отменяют, перед работой нельзя на даче ночевать, вдруг опоздаешь. Народу в вагоне всегда много, от Ленинского проспекта уже не сесть, так до Лигова и простоят, там много пассажиров выходит.

В Лигове Катя частенько загорает, прыгая с одной электрички на другую, чтобы на контролеров не нарваться. Беда невелика, контролеры берут червонец, а билет стоит почти тридцатник, если от Балтийского, в любом случае экономия. Но тут уж азарт – проехать на халяву. Лигово – станция интересная, там большой вещевой рынок, продукты продают, можно недорого отовариться, и блошиный рынок. Приличные бабки стоят отдельно округлыми кучками, торгуют вязаными ковриками, цветочной рассадой или носками. Неровными рыхлыми рядами группируется местная хронь. Начинающие могут сойти за приличных бабок, с накрашенными губами, чисто одетые. Отличаются тем, что уже с двух часов дня прикладываются к бутылкам, хорошо самогона, а то и моющего средства. Начинающие частенько выступают хозяевами бутылок и оделяют товарок и друзей из хрони дозревшей. Бывалые – ну они везде одинаковы, лица одутловатые вне возраста, передних зубов нет точно, остальных – предположительно, одежда немытая, взгляд наглый и мутный, реже затравленный. Торгуют сильно поношенными вещами, детскими игрушками, помадой, старыми магнитофонными кассетами. Катя удивлялась, кто же это покупает. Но покупают, видела не раз, может, строители-молдаване, может, те, которым продавать нечего.

В Лигове не одна Катя от контролеров спасается, других безбилетников полно, дети, конечно, норовят из вагона через вагон перебежать, детей мало. Цыгане туркменские шастают, попрошайки, те, что по вагонам поют, на гитарах играют. Публика посолиднее, почище контролеров не боится. И торговцы не боятся, у них договоренность. И Катя не боится, сказано уже, просто в Лигове рынок и… интересно.

Боялась Катя – пуще всего – тех, что по вагонам поют. Особенно когда двое-трое и с гитарой. Без гитары тоже тяжеленько выходило. Голова у Катя тотчас принималась болеть, а от некоторых пассажей тошнило в самом прямом, натуральным смысле, впору в тамбур бежать за свежим воздухом, рассеянном в креозоте. Все равно как если бы царапали по стеклу десятки алюминиевых вилок, одна за другой, одна за другой. В конце концов Катя нашла выход, обучившись слушать себя изнутри. Так отключалась, что могла звонок мобильника пропустить.

В этот раз Катя замешкалась, очень уж необычная парочка зашла в вагон. Первая женщина – вполне приличная, лет сорока или пятидесяти, не поймешь, толстая такая, гитару из-за полноты ей неловко держать, живот мешает. Лицо круглое, тоже приличное, как у сытой домохозяйки, румяное. Пальто, сапоги, все, конечно, мама не горюй, но не убитое, не грязное. Иная Катина покупательница может в таком пальто прибрести. А потом возьмет и купит можжевельников на две сотни ненаших рублей. Катя поначалу частенько ошибалась и хамила, а чего не хамить, если тетка, одетая хуже тебя, дергает дорогущие саженцы за хлипкие ветви и требует достать еще тот и тот из самого заставленного угла. Так что женщина с гитарой весьма пристойно выглядела. Может, сыну гитару везла? Или на репетицию самодеятельности какой. И глаза у нее веселые, без наглости и спокойные, ясные карие глаза.

А за ней следом выдвигалась типичная бомжа, с опухшей мордой, в черной вязаной и линялой шапке, надвинутой, несмотря на теплую погоду, до бровей, в черной куртке и черных, круглых каких-то штанах. И все это черное – куртка, штаны и шапка – казалось разного цвета, одно блеклое, другое выгоревшее, третье линялое. Бомжа тянула лет на восемьдесят пять, в руке у нее дрожала пластмассовая банка из-под майонеза "Моя семья", приготовленная для денег – подайте, граждане пассажиры.

Первая женщина, с внешностью домохозяйки и веселыми глазами, запела, аккомпанируя себе на гитаре. Она взялась за старый романс, времен молодости Катиной мамы. Катя вздрогнула. Женщина пела легко и ровно, да еще в редкой тональности ре-минор, редкой для тех, кто играет на гитаре при помощи пяти аккордов. И ветер, и ночь с запахом белых лепестков, далекие дома с темными окнами, скамейка, влажная от дождя, и печаль по ушедшей молодости, и кроткая ласковая мудрость были в ее голосе. Звуки собирались аккуратными капельками, сливались друг с другом, проливались щедрым потоком на середине мелодической фразы, затихали к концу, чтобы родиться вновь после проигрыша на дребезжащей гитаре. Лишь ко второму куплету Катя обратила внимание на некоторую странность дикции певицы и, приглядевшись, обнаружила отсутствие у той передних зубов. Когда странная пара подошла ближе, Катя, не задумываясь, опустила в майонезную банку припасенный для контролеров червонец. Обычно дежурный червонец тратился на шоколадку в вокзальном ларьке.

Всю осень Катя встречала вагонную певицу, когда одну, когда с "подругой". Репертуар ее был довольно разнообразен: романсы, русские народные песни, песни времен советской эстрады – но подчеркнуто старомоден. Ничего из того, что сейчас исполняется, даже по радио "Русский шансон". Песня всегда пелась целиком, даже если надвигалась остановка и времени для сбора денег не оставалось, свои песни певица уважала. Также в одном поезде никогда не пелось одно и то же, во всяком случае, в соседних вагонах.

Не всякий раз Катя делилась червонцем, не могла позволить себе благотворительность. Но певица заинтриговала ее до невозможности. Катя сочиняла ей судьбы, одна красочней и ужасней другой, мексиканские сериалы отдыхали штабелями. Как-то раз Катя, выскочив в Лигове, прозевала хорошую электричку и загорала под мелким дождичком в ожидании следующей. Идти под железный навес не хотелось, там на скамейке сидели пьянчужки. Но среди них Катя заметила свою певицу и решилась. От компании шел тяжелый дух перегара, пота и чего похуже. Певица явно была там чужая, сидела на краешке. Катя встала рядом и тихонечко сказала:

– Как вы замечательно поете.

Тысяча вопросов томили ее, но решимости не хватало.

Женщина улыбнулась, ответила:

– Я – что. Вот моя подруга пела, так пела. Ей-то уж точно Бог в глотку плюнул. Жаль, сейчас ничего не может. Да, ты ее видела со мной поди.

Мужичонка в ватнике мерзко засмеялся, сплюнул, ухватил певицу за коленку и уставил на Катю красные глаза. Кате сделалось противно, она не ответила, вернулась под дождь и побрела на другой конец платформы.

Через месяц осень внезапно кончилась. В один день дороги завалило снегом, листья с деревьев не успели облететь и трясли сморщенными ладошками под колючим ноябрьским ветром. Катя ехала на дачу к своим, к печке, кошке, к домашним пирогам и долгим выходным. С работой можно было завязывать, еще пару раз выйти, и все, свобода, свобода на месяц. А потом искать новую, хорошую. Нет, искать придется сразу, можно ведь искать работу и отдыхать одновременно.

В эту пору народу в вагоне мало, никто не ездит на дачу по понедельникам во второй половине дня в глухом ноябре. Продавцы не носят по вагонам мороженое и чипсы, разве носки-колготки да перчатки. На гитарах тоже никто не играет, не поет, к счастью. Но и певицы знакомой нет, не сезон. Из задумчивости Катю вывел мерзкий запах. Так и есть, села напротив бомжихи, размечталась о новой работе и не посмотрела, куда плюхнулась, вот курица. У той под ногами два мешка, набитые жестянками из-под пива и джин-тоников, сапоги драные, куртка черная в пятнах, линялая шапка до бровей, еще и лицо разбито, ужас, быстрей отсюда прочь. Но вгляделась Катя и узнала попутчицу – она самая, та, что сопровождала вагонную певицу. Совсем опустилась, дрыхнет, рот открыт, нитка слюны на подбородке. Да что же это, вон у нее уж и штаны мокрые.

Катя решительно поднялась, бросила последний взгляд на старуху и забыла, как дышать. Из разбитого слюнявого рта вместе с хрипом выпорхнула маленькая птичка, коричневая, с желтым брюшком, носик тоненький. Глянула на Катю лукавым глазом, цокнула, головку повернула и пропала.

Катя стоит в проходе, не соображает ничего, люди об нее спотыкаются, бабулька с кошелками заворчала:

– Что стоишь на проходе, не видишь, к станции подъезжаем, давай, посторонись, дай людям пройти.

Катя моргает, не говорит ничего. Бабулька посмотрела на бомжиху да как заголосит:

– Ой, батюшки, пьянчужка-то померла, мертвая, вон, едет. Надо милицию вызывать. Дочушка, нажми кнопку, машинисту-то скажи, пусть милиционеров пришлет.Тут Катю как ветром ноябрьским сдуло, выскочила в тамбур, а там и Лигово. От Лигова бегом по шоссе до Старопанова, у магазина на маршрутку села, двадцатки не пожалела. Домой, скорей домой, в тепло, к своим.

Мама и бабушка сердились. Что это Катерина надумала, отирается по квартирникам – слово-то какое, нечеловеческое – неизвестно с кем, говорит, концерты у нее, выступления, а то репетирует ночи напролет. Кто по ночам репетирует, известно, чем они занимаются, но как запретишь? Катерина себе хозяйка, зарабатывает, еще им денег подкидывает. Даст Бог, отстанет от дурацкого занятия. Работа-то у ней хорошая, денежная, кабы не это безобразие, жить да жить. Вон, денег хватает, чтобы комнату в городе снимать, или врет? И чего она так с глузду сдвинулась. Катя терпела нападки молча. Не могла же, в самом деле, рассказать маме и бабушке о коричневой птичке, залетевшей к ней в то лето, когда умер отец, а они остались без жилья. Теперь Катя знает, что за птичка. Катя сумеет вырастить ее, записать пластинку своих песен, выучиться, наверстать те годы, когда пела только грядкам с клубникой. Птичка дождется, что им, птичкам, потерянные три-четыре года, они-то живут вечно.