"Лета любит Роя"

Дома Рой ещё больше ошарашил, даже напугал молодую жену, когда быстро разжёг костёр с помощью увеличительного стекла. Они запекли рыбу в золе, наелись до отвала и завалились спать, но вскоре были разбужены гонцом, принёсшим приглашение на пир. Положение обязывало идти, кроме того, Рою интересно было посмотреть, как готовят рыбу местные мясоеды, и с чем вернулся с рыбалки тесть.

В стойбище вовсю шла подготовка. Как обычно, ею была занята меньшая часть народа, а большая – мешала, снуя в возбуждении туда-сюда. Догадливые соплеменники разрубили акулу на мелкие куски и обмазали глиной, подготовив таким образом к запеканке. Рою стало приятно за свой народ, а ещё больше, когда он увидел штук двадцать рыбин, добытых сметливым учеником. Два туземца, роняя разноцветные от краски крупные капли пота, пытались добыть огонь для огромного костра с помощью остроугольных деревянных веретён и опорных деревянных ступ с пушистыми кусочками сухого мха в них. Глядя на бесплодные усилия местных прометеев, Рой решил внести и свою лепту в подготовку праздника Рыбы, подошёл к костру и зажёг его увеличительным стеклом сразу с четырёх сторон, чем, не ожидая, чуть было не вызвал свою четвёртую смерть.

Когда огонь побежал по сухой траве и веткам в первый раз, все вокруг замерли, даже собаки, глядя в недоумении и испуге на белого найдёныша, который, оказывается, может не только вытаскивать сколько хочет рыбы из глубокой воды, но и зажигать огонь, выпуская его прямо из кулака. Не двигаясь, они наблюдали за второй и третьей вспышками костра, а после четвёртой разом надвинулись на Роя, и он, увидев их напряжённые угрожающие морды, раздражённые развенчанием священного рождения огня, отступил к вождю и, подняв руку, показал стёклышко, убеждая в отсутствии магии. Лета встала рядом, готовая защищать мужа от глухой ярости взбешённых соплеменников.

Все снова остановились и молча разглядывали маленький и непонятный источник огня, разбрасывающий яркие лучики под солнцем. Потом из толпы вышел и повелительно протянул руку один из наиболее раскрашенных и распетушённых перьями её представитель, очевидно, из знати, требуя огненоситель себе. Нельзя было не дать и отдать тоже. Выручила природная находчивость, которая не раз помогала выйти целым из самой жестокой драки: он опустил руки и вложил злополучное увеличительное стекло в ладонь дочери вождя. Вымогатель опешил, а потом в бешенстве поднял копьё, целясь в грудь Роя, но его опередило встречное, брошенное телохранителем вождя. Мгновенно поражённый ядом, несостоявшийся убийца рухнул на живот перед не успевшим даже испугаться матросом, а толпа в едином порыве ужаса отступила и опять замерла в ожидании заключительного слова верховного судьи. Но где было видано и слыхано, чтобы рыбаки не договорились? Вождю нужнее был могущественный и умный белый, чем чересчур самоуверенный, дерзкий и безрассудный, пусть и свой по крови, подданный. Конечно, нельзя сбрасывать со счёта и родственные чувства, и гнев против своеволия поверженного, поднявшего копьё на царскую семью. Вождь повернулся и поощрил телохранителя за верную службу двумя головными перьями, подошёл к убитому, с трудом наклонившись, сорвал с его головы пышный перьевой знак знати и водрузил на голову зятя. Удовлетворённые приговором, а главное, тем, что инцидент, задержавший праздник, исчерпан, граждане разбежались по своим делам, прихватив труп развенчанного вымогателя, а Рой забеспокоился, как бы не пришлось попробовать его мяса на пиру.

Разумно разрешив конфликт, судья и повелитель уселся на своём тронном пне в пиршественном кругу и жестом приказал занять место рядом возвеличенному зятю и любимой дочери. Налицо в государстве начала зреть семейственность, свойственная абсолютным монархиям. Взяв сжатый до белизны пальцев кулак дочери, он разжал его, вытащил запотевшее стёклышко раздора, близко поднёс к одному глазу, пытаясь разглядеть огонь в нём, ничего не увидел, кроме тумана, равнодушно вернул хозяйке и величественно застыл в ожидании рыбной обжираловки, кокосовой выпивки и праздничных танцев, выставив перед собой вместо копья удочку со свисающей снастью. Рой по-свойски наклонился к нему, взял удочку, намотал леску на удилище, закрепил крючок на древке и вернул новый знак власти симпатичному, несмотря на живот, и всё-таки справедливому владыке.

Пир ничем, кроме изобилия рыбы, не отличался от прежнего. Рой ел мало, решительно отвергал любое мясо, зато часто в соревновании с тестем прикладывался к кокосовой бражке и, наклюкавшись, с готовностью принял участие в символическом танце добычи акулы. В сполохах затухающего костра на фоне тёмного непроницаемого леса и опустевших, помертвевших хижин под тревожные ритмы тамтама, большого барабана и однообразные выкрики «Ва-уа-уа-уа» качающихся зрителей мерно топтались в подвижной цепочке на полусогнутых ногах, положив левую руку переднему на плечо, глухо звякая в такт браслетами и потрясая отравленными копьями, расцвеченные свежими красками бронзово-мокрые дьяволы, преследующие извивающуюся и ускользающую от охотников акулу, которую изображал толстый туземец, раскрашенный под морскую хищницу и щёлкающий выпиленными из кокосовой скорлупы челюстями, держа их в руках. Когда грохот барабанов, завывания зрителей и топот рыбаков-охотников достигли апогея, а акула перешла на непрерывный челюстной стрёкот и готова была цапнуть любого, кто подвернётся, на сцену выскочил, выпихнутый коварным тестем, Рой с чьим-то прихваченным копьём и после нескольких с удовольствием и фантазией исполненных подходов и увёрток всадил всё же акуле копьё в глаз, больше всего опасаясь при этом ненароком по-настоящему задеть артиста-рыбу. После блестящей победы все, включая собак свиней и ползающих детей, набросились на остатки рыбного стола, а уставший и протрезвевший Рой, обняв обомлевшую от его успехов и способностей Лету, удалился, провожаемый восхищёнными взглядами, в свою здешнюю хижину, не желая тащиться в темноте на дачу.

Минул месяц, а может быть два, во всяком случае, не три. В государстве за ненадобностью отсчёта времени не было, и всё жило одним днём и редко, когда удавалось добыть особенно много дичи, - двумя, поскольку в один всё съесть не получалось. Рой, привыкший к работе на воздухе и в любую погоду, к простой непритязательной пище без разносолов, часто однообразной и несвежей, лишь бы побольше, к жёсткому матросскому обществу в море и в портах и к грубым развлечениям, среди которых преобладали пьянки и драки, легко вошёл в племенную жизнь, на равных участвуя во всех охотничьих, заготовительных и праздничных мероприятиях коммунистической монархии. Он быстро восстановил мускулы и тело, а загорел так, что почти не отличался от соплеменников по цвету. Единственным отличием, пожалуй, было отсутствие раскраски, к которой, несмотря на настойчивые предложения тестя и жены, испытывал стойкую брезгливость, поняв, однако, со временем, что аборигенам она нужна не только как украшение – чем больше краски и чем страхолюднее нательные абстракции, тем ценнее – но и как эффективное средство от укусов всякой летающей и жалящей твари и как естественное желание выделиться среди своих. Незащищённая кожа Роя вечно зудела и чесалась, и он, заметив, что мелкие стервятники не любят соли, часто ополаскивался морской водой и устраивал обязательные вечерние купания, втянув в них и Лету, вынужденную снимать свой великолепный грим на ночь. Это привело к тому, что и она, ленясь и подражая любимому мужу, перестала, в конце концов, пользоваться местной косметикой, радуясь, что нравится ему больше без камуфляжа. Пользуясь своим привилегированным положением вследствие родства с вождём и удачного замужества, она полностью игнорировала все племенные общественные женские обязанности по обработке добытого и приготовлению еды и питья, предпочитая быть всегда и везде с мужем. Она не в силах была оставить Роя одного даже на полчаса, да и он привык видеть её рядом, всегда готовую помочь и посоветовать. В общем мужском деле у них было чёткое разделение обязанностей: она, с её кошачьей лёгкостью и собачьим нюхом, выслеживала дичь, а он, с его львиной силой и тигриной реакцией, безжалостно поражал её копьём или ножом. Постоянно растущую симпатию и привязанность друг к другу, подпитываемую общим опасным делом, ещё больше укрепляла взаимовыручка.

Однажды, когда задумавшаяся разведчица, потеряв бдительность, шла впереди, из низко нависших над тропой густых веток эвкалипта протянулась к ней волосатая лапа огромного бабуина, цепко ухватила за руку и рывками поволокла пленницу, царапая о ствол и ветки, вверх, очевидно, с намерением предложить ей свои воздушные апартаменты, так как, в отличие от людей, обезьяны не едят себе подобных. Услышав отчаянный крик спутницы, Рой бросился на помощь, увидел на высоте нижней реи грота болтающееся перекошенное, словно сломанная кукла, тело жены и замедлившегося от тяжести на подъёме бабуина и, не раздумывая, бросил в него копьё. Мохнатый насильник, не ожидавший, что его гостеприимство оценят так грубо, разжал лапу, и Рой еле-еле успел поймать вернувшуюся не солоно хлебавши Лету, упал под её тяжестью на бок, а рядом плюхнулся и замер в смертном недоумении неудачливый ухажёр.

Чаще помощь требовалась Рою. Однажды, расплавившись от жары, он чуть не наступил на вытянувшегося в затеняющей и освежающей высокой траве питона. Озадаченная необычным запахом рептилия прихлопнула его хвостом к стволу пальмы и стала быстро закручиваться вокруг обеих, надеясь, когда жертва успокоится, познакомиться с ней поближе. Свои возражения пришпиленный мог выразить только кряхтением и хрипом, но и их чуткая Лета услышала и фурией напала на обидчицу. Не мешкая и не обращая внимания на кивающие выпады змеи и предупреждающее шипение «Не меш-ш-ш-ай», она подхватила выпавший из рук спеленатого мужа нож и сильными отчаянными ударами вдоль ствола дерева стала разжимать слишком тесные объятия соперницы, пока сплющенный отпущенный Рой не упал, не имея сил стоять. Разъярённый головной обрубок питона, разбрызгивая обильным веером кровь, в злобном отчаянии хлобыстнул освободительницу так, что она рухнула рядом с полузадушенным предметом распри и потеряла сознание, а разделённые части змеи ещё долго дёргались, пытаясь жить самостоятельно, но это им не удалось

Постанывая от боли во всём теле, Рой подполз к Лете, приник ухом к её груди и, счастливый, услышал ровное биение сердца. Он вдруг осознал, что она – единственный дорогой и родной человек в мире, и заплакал от собственной боли и страха за неё, роняя горячие слёзы на прекрасное побледневшее бронзовое лицо. Какая же женщина устоит перед любящими и жалеющими мужскими слезами? Даже в бессознательном состоянии она почувствует их сладостную горечь и теплоту. Вот и неподвижное лицо Леты, как только его коснулась первая слезинка, стало оживать. Открылись большие бездонно-синие глаза, медленно освещаясь изнутри, встретились с мокрыми блестящими глазами любимого человека, и сами начали наполняться ответными слезами, а он, чуть прикасаясь губами, высушивал их, не давая скатиться по удлинённым уголкам-желобкам на порозовевшие щёки. Потом целовал в сухие прохладные губы своими солоновато-мокрыми, а она глубоко и счастливо вздохнула, обняла дорогую голову мягкими тёплыми руками, прижала к бурно вздымающейся груди, готовая снова рискнуть жизнью, чтобы снова испытать томительно-щемящее чувство радости, переполнившей душу оттого, что по-настоящему любима тем, кого выбрала сама и навсегда.

Вернувшись в прибрежную уютную хижину, дом их уединения и любви, они всю ночь, не смыкая глаз, любили и ласкали друг друга нежно и осторожно, ловя и предупреждая каждое движение, отдаваясь ему, не зная, что всё бывшее до этого, было преддверием любви, а она, настоящая, пришла к ним там, у рассечённого питона. Им повезло: большинство пар так и остаются в преддверии. Потому-то и нет единого мнения о том, что такое любовь.

С той ночи они не только видели, но и чувствовали друг друга. Их души соединились в целое, не терпя разлуки тел и разногласия в мыслях. Оба стали спокойнее, особенно Лета, и предупредительнее, особенно Рой. Раньше, вернувшись вдвоём с охоты, он, как всякий уважающий себя мужчина, заваливался на лежанку, предоставляя ей готовку еды и уборку жилья, оправдываясь тем, что она молода и здорова и что так принято во всяком обществе. Теперь же охотно, как всякий уважающий не только себя, но и свою женщину, мужчина шёл на помощь, чтобы вместе скорее освободиться для любви и интересной беседы.

Да, беседы, потому что свободными вечерами и немногими штормовыми днями они закрепляли фундаментальные знания языков, приобретённые днём в названиях предметов и природы, погодных явлений и частей тела, а также наиболее простых и понятных в мимике и жестах обыденных чувств и чувствований. Особенно преуспела в лингвистике Лета. У неё оказалась превосходная память, не загромождённая чрезмерным обилием деталей жизни и быта, которая позволила очень скоро не только запомнить массу нужных слов на языке мужа, но и отдельные словосочетания для построения нужных фраз. Но одна, казалось бы, самая простая фраза ей никак не удавалась, несмотря на все усилия терпеливого и настойчивого учителя. Лета не могла понять, почему должна говорить «Я люблю Роя», полагая, что Рой, часто называющий себя «Я», в этой фразе сам себя любит, поэтому выражалась понятнее и разумнее с её житейской точки зрения: «Лета любит Роя». И учитель, в конце концов, смирился. Тем более, что на этой же транскрипции особенно настаивал третий непременный участник обучения – попугай Пэр. Он вообще старался всячески помочь Лете, вновь и вновь выскрипывая и вышаркивая для неё особенно трудно произносимые слова даже тогда, когда они переходили к новым. Оба ученика не отличались точностью и ясностью произношения, но разумный наставник и не требовал этого. Справедливо полагая, что каждый народ имеет право на свой диалект. Сам же он оказался среди троицы наиболее бездарным учеником, не способным одолеть и полсотни туземных слов, изобилующих такими необычными певучими сочетаниями гласных, что пытаясь выцокать, выщелкать, высвистеть, вышипеть одно слово, он произносил совсем другое по смыслу, вызывая неудержимый смех Леты до икоты и саркастический хохот пернатого подлипалы. И тогда учёба заканчивалась догонялками и потасовкой на лежанке и ещё кое-чем.