Либерия

– Вот, кабы как по-хитрому?.. – староста с надеждой уставился на Алексея.

– Да не трясись ты! – ухмыльнулся молодой человек. – Вот уж, действительно, Лапша! Все нормально будет. Ты сейчас скажи людям, мол, решил своей баней пожертвовать, ради народного блага, так сказать. А колдуна сжечь и поутру можно, тем более, к тебе важный человек по делу прибыл. Я, то есть. Запрешь колдуна в бане, ночью мы его отпустим, а утром пустую баню спалишь. Тут на баню, я думаю, хватит? – Алексей вложил в потную ладонь старосты серебряный тайлер. – А как старика освободишь, я тебе еще один добавлю. Глядишь, и домишко свой подновишь. Ну как, решился?

– А…а… ага, – растерянно пробормотал Тихон. – Только тебе-то что за дело до колдуна?

Взгляд старосты снова стал колючим и подозрительным.

– Да какая тебе разница! Я же деньги плачу, и не малые, – усмехнулся молодой человек – Кстати, меня Лехом звать – Алексеем крестили. По прозванию Артемий.

Тихон задумчиво покивал, потеребил бороду, о чем-то размышляя, затем весело хохотнул.

– Ох, и ловок ты, пан Леха! – Хлопнул молодого человека по плечу и пошел к толпе.

Народ воспринял решение старосты довольно равнодушно – поворчал немного, что, мол, зря от дел оторвали, и разошелся по домам. Только отец Паисий, возмущенно рассыпая проклятия, подскочил к Тихону с требованием сжечь проклятого колдуна немедленно. Лицо попа раскраснелось, глаза сверкали фанатичным огнем, а жидкая бороденка воинственно топорщилась.

– Ты кто такой?! – заорал он на Алексея. – Пособник нехристя окаянного?! Жги, Лапша, вместе с колдуном и этого щенка мокроносого, чтобы не встревал!

На молодого человека пахнуло смесью чеснока и перегара – отец Паисий был изрядно пьян и находился в том состоянии, когда мозги уже отключились, а все остальное функционирует само по себе.

– Э-э-э… отче, зачем ты буянишь? – староста миролюбиво придержал попа, с кулаками кинувшегося на Алексея. – Сожжем мы колдуна. А как же иначе? Только завтра, утречком. Нынче, гляди, уж смеркается. Да и ты, это… того, устал. Поди-ка домой проспись, то есть, выспись, отдохни.

Митроха, проводи-ка отца Паисия, – Лапша толкнул в бок целовальника, который растерянно хлопал глазами, видимо удивленный непонятным решением старосты, – а то, не ровен час, споткнется, да в сугроб завалится.

– А… этот как же? – кивнул головой целовальник в сторону стрельцов, заталкивающих колдуна в одну из бань.

– Этот-то? Все путем будет. Я тебе позже объясню. Ты попа проводишь – ко мне приходи, да человека понадежнее прихвати, не из болтливых. Дело есть.

– А… ага, – кивнул головой Тимоха.

Подхватив попа под локоток, целовальник потащил его в сторону церкви, игнорируя возмущенные вопли и проклятия поборника веры.

– Крут наш отче, ох, крут! – ухмыльнулся староста. – Чуть что не по его, так сразу кулаком в рыло заехать норовит, а то и крестом наперсным благословить может. – Тихон потер лоб, видимо, вспомнив о таком «благословении». – Ну, ништо! Отдохнет, с утра похмелится и подобреет. А может и вовсе забудет, о чем серчал. Пойдем ко мне, пан Леха, повечеряем, да и переночевать у меня можно – изба большая, места хватит. Али брезгуешь?

– Да, почему брезгую? – Алексей пожал плечами, подумав, что приглашение старосты оказалось очень кстати.– Спасибо за честь. Только, вот, старик-то не замерзнет в бане?

– Ну, ты скажешь, пан Леха! – Лапша захохотал, его объемистое брюхо заколыхалось, перевалившись через опояску. – В бане! Замерзнет! Вот немцы чудные! Не боись! – успокоил молодого человека староста, вытирая выступившие слезы. – Вчера топлено, там еще париться можно. Ничего с твоим колдуном не сделается. Что-то ты уж больно о нем заботишься, как о родном?

Тихон подозрительно глянул на Алексея, затем добродушно хмыкнул и махнул рукой.

– Да, мне-то что! Пойдем в избу, а то озяб я.

Короткий зимний день угасал, серая морозная мгла съедала его, превращая в царство смутных теней. Было непривычно и жутковато – ни одного огонька в округе, лишь кое-где мелькают тусклые пятнышки света, пробивающиеся сквозь затянутые бычьим пузырем окна крестьянских домишек. Даже луны не видно, низкие снеговые тучи кажутся тяжелыми, как бетонные плиты и такими же плотными.

Алексей шел, спотыкаясь, больше ориентируясь на чутье, чем на зрение. Наконец Лапша, уверенно пыхтящий впереди, толкнул скрипучую калитку. Откуда-то из темноты раздался хриплый лай, и к ногам лохматым клубком выкатился большой дворовый пес. Резко затормозил, всеми четырьмя лапами проехав по снегу, и сердитый лай перешел в утробное рычание. В глазах собаки красным огнем вспыхнуло бешенство, верхняя губа приподнялась, обнажая клыки, шерсть на загривке встопорщилась, но зажатый между задних лап хвост выдавал панический ужас.

– Что это с ним? – удивился Лапша. – Ровно дикого зверя увидел. Эй, Раздирай, ты чего это?

Пес, не обращал внимания на хозяина, пятился, опустив голову и рыча, затем взвизгнул и метнулся за дом, оставив после себя желтую лужу.

– Ну и ну! – покачал головой староста. – Кто ж его так напугал? Иль ты такой страшный, пан Леха?

Лапша хохотнул, но чувствовалось, что ему не по себе, да и перед гостем стыдно за позорное поведение своего пса.

– Конечно, это я такой страшный, особенно, когда голодный, – проворчал Алексей, думая, что это совсем не шутка. Затем добавил: – Да, пустое это. Видно, спросонья твоему псу невесть что почудилось.

– Может, и почудилось… – пробормотал староста и, скрипнув парой ступенек, прошел в дом.

Алексей потопал, сбивая налипший на сапоги снег, и поднялся следом. Уличная морозная тьма сменилась теплым, пахнущим дымом и скотиной сумраком сеней. Где-то в стороне слышались сопение и вздохи коровы. Почуяв Алексея, она забеспокоилась, замычала зачмокала копытами по соломе.

– Да, что с ними сегодня такое? – удивился Лапша. – Волк, может, из леса забежал, да по деревне шастает? Так Раздирай волка бы не забоялся…

Алексей, грустно усмехнувшись про себя, подумал, что на свете есть твари, значительно более опасные, чем обычные волки. И животные этих тварей чуют лучше людей. На ощупь преодолев темные сени, вошел за хозяином в избу и на миг зажмурился – свет двух горящих лучин показался удивительно ярким. Сидевшая за прялкой женщина вскочила, со страхом рассматривая гостя и поправляя убрус, поклонилась.

– Здравствуй, хозяйка, – поприветствовал молодой человек, затем, опомнившись, покрутил головой и, найдя освещенные лампадкой образа, перекрестился.