Лирика

И на воспаленную мою голову обрушивает Природа

Свое солнце, свой дождь, ветер,

ерошащий мне волосы,

И все прочее, что придет или должно прийти,

а может и не прийти.

Сердечники, рабы далеких звезд,

Мы завоюем мир, не встав с постели,

Потом проснемся - как он тускл и мрачен,

Потом мы встанем - мир уже чужой,

Из дома выйдем - мир окажется Землею,

а к ней в придачу

Галактика, и Млечный Путь, и Бесконечность.

(Ешь шоколадки, девочка,

Ешь шоколадки!

В них заключена вся мудрость мира,

Кондитерская наставляет лучше, чем все религии.

Ешь, маленькая, грязная девчонка!

О, если б я мог так самозабвенно, так истинно,

как ты, жевать конфеты,

Но, золотистую фольгу сдирая, я мыслю

И шоколад роняю наземь, как выронил когда-то

жизнь свою.)

А что останется от горечи сознанья, что я никем

не буду?

Стремительная скоропись стихов,

Парадный вход, ведущий в Бесконечность.

Но я, по крайней мере, посвящаю бесслезное

презренье самому себе,

И я, по крайней мере, благороден хотя бы в том

движении, которым

Швыряю ветошь самого себя в бесстрастное течение

событий

И без сорочки дома остаюсь.

А ты утешительница!

Тебя нет и поэтому ты утешаешь,

То ли греческая богиня, задуманная

как ожившая статуя,

То ли римская патрицианка, невыносимо благородная

и несчастная,

То ли прекрасная дама трубадуров, разряженная и

изящная,

То ли маркиза восемнадцатого столетия, оголенная

и недоступная,

То ли кокотка, знаменитая во времена наших отцов,

То ли неведомое мне современное - сам не знаю,

кто ты,

Но кто бы ты ни была, в каком бы обличье ни явилась,

если дано тебе вдохновить меня, вдохнови!

Ибо сердце мое вычерпано до дна.

На манер заклинателей духов заклинаю себя самого

И ничего не нахожу.

Подхожу к окну и с непреложной ясностью вижу

улицу,

Вижу лавки, вижу тротуары, вижу катящиеся

автомобили,

Вижу живых, покрытых одеждой существ, бегущих и

сталкивающихся,

Вижу собак - они тоже и несомненно существуют,

И все это гнетет меня, словно приговоренного

к ссылке,

И все это - как и все вообще - чужеземное.

Я пожил, я выучился, я полюбил, я даже уверовал,

Но нет такого бродяги, кому бы не позавидовал

сегодня

лишь потому, что он - это не я.

Гляжу на лохмотья, на язвы, на притворство

И думаю: должно быть, ты никогда не жил, не учился,

не любил и не верил

(Потому что вполне возможно, ничего этого не делая,

создать реальность всего этого),

И, должно быть, ты всего лишь жил-поживал,

как ящерица, у которой оторвали хвост,

А что такое хвост для тех, кто ящерицы ниже?

Я сделал из себя, чего и сам не знал,

А то, что мог бы сделать из себя, не сделал.

И выбрал домино себе не то,

В нем приняли меня совсем не за того, а я

не отрицал и потерял себя.

Когда же маску снять я попытался,

Она так крепко приросла к лицу, что долго ничего

не выходило.

Но все же я сорвал ее и, в зеркало взглянув,

Увидел постаревшее лицо.

Я пьян был и не мог надеть костюм, который раньше

мною не был сброшен.

Я маску сбросил, уснул в швейцарской,

Как безобидный пес по милости привратника.

Чтоб доказать возвышенность свою,

я допишу историю.

О музыка,- стихов моих бесполезных основа,

Вот бы найти тебя, обрести тебя,

А не стоять перед табачной лавкой,

Сознание того, что существую, швырнув себе под ноги,

как коврик,

Как коврик - о него споткнется пьяный или телок,

украденный цыганом,

Не стоящий на рынке ничего.

Но вот хозяин к двери подошел и стал у двери.

Я на него гляжу вполоборота, и затекает шея

И, может быть, еще сильней - душа, томящаяся от

непониманья.

Умрет он. Я умру.

Уйдет он от разложенных товаров, я от стихов уйду.

Настанет день, его товары сгинут, когда-нибудь

умрут мои стихи.

Потом умрет и улица, где помещалась лавка,

Умрет язык, на котором написаны стихи.

Умрет, вращенье оборвав, планета, где все это

происходило,

А где-нибудь в галактиках иных подобное человеку

существо

По-прежнему будет создавать подобия стихов и стоять

у подобия витрины,

Одно всегда напротив другого,

Одно так же никчемно, как другое,

И невозможное так же нелепо, как действительное,

И тайна глубины так же непреложна,

как тайна поверхности,

Всегда одно или другое или ни того, ни другого.

Но вот заходит в лавку покупатель (за сигаретами?),

И на голову мне обрушивается благотворная

действительность,

И я, убежденный и очеловеченный, обретаю силы,

и привстаю,

И пытаюсь записать стихи, в которых говорю совсем

обратное.

В раздумье над листом бумаги я закуриваю

И вместе с ароматом дыма наслаждаюсь

освобождением всех мыслей.

И слежу за струйкой дыма, как за дорогой верной,

И в этот миг, как чувственник-знаток,

Смакую освобождение от всех спекуляций

И соглашаюсь с тем, что философствование есть лишь

следствие дурного настроения.

Потом, откинувшись на спинку кресла,

Опять курю.