Лирика

так великодушно, так порывисто

Все, что было в кармане, где было совсем немного,

Бедняку, который не был бедняком, но у которого

были печальные глаза профессионала.

Бедный Алваро де Кампос, который никому не нужен!

Как он, бедняга, жалеет самого себя!

Тем не менее он в самом деле бедняга!

Куда более, чем многие бродяжничающие бродяги

И нищенствующие нищие, потому что человеческая

душа - это бездна.

Я-то знаю! Самый настоящий бедняга!

Хорошо бы провести митинг в своей собственной

душе!

Нет, я не такой дурак!

Не могу защищаться с помощью социальных

убеждений.

Я слишком умен, чтобы вообще защищаться.

Не пытайтесь обратить меня силой: я слишком умен.

Говорю же вам: я слишком умен.

Слушать не хочу об эстетике, замешанной

на душевности: я слишком умен.

Черт подери! Слишком умен.

На пристани уже слышно - он приближается.

Все гуще толпа встречающих. Пароход,

идущий из Африки, уже виден достаточно четко.

Я пришел сюда не затем, чтобы встретить кого-то.

Только лишь посмотреть, как встречают другие.

Быть кому-то надеждой.

Я устал постоянно быть тем-то и тем-то.

Вот прибывают и те, что опоздали к началу.

И внезапно терпенье мое иссякает

существовать, надеяться, быть.

Внезапно я ухожу, и все это видят,

мимо дежурного, мельком взглянувшего на меня.

К городу возвращаюсь - точно к свободе.

И все-таки чувствовать стоит - хотя б для того,

чтоб перестать однажды.

ТАМ, Я НЕ ЗНАЮ ГДЕ...

Колокол на вокзале, перед дорогой...

Не торопите меня этим гулким звоном!

Я хотел бы побыть еще здесь, на вокзале души моей,

в тишине и покое, покуда ко мне не приблизился

этот поезд железный, который меня увезет,

чтоб уже не вернуться,

и пока не почувствую я, что и впрямь уезжаю,

и пока на подножку вагона не стану ногой,

не отвыкшей дрожать всякий раз, когда я уезжаю.

Мне хотелось бы в этот час, на перроне еще

не ушедшего дня,

покурить, еще будучи связанным с жизнью вчерашней.

Эта жизнь бесполезная, которую лучше б и вовсе

покинуть,

говорите, тюрьме подобна?

Ах, какое значенье это имеет! Ведь если я узник

этой тюрьмы огромной - то о размерах

собственной камеры стоит ли думать?

Поезд уже отошел от соседней станции.

Меня начинает поташнивать от сигареты...

Прощайте, прощайте, прощайте, все,

не пришедшие

со мною проститься,

о семейство мое, существующее лишь условно...

Прощай, мой сегодняшний день, о перрон неушедшего

дня,

прощай, моя жизнь, прощай!

Остаться, словно пакет, оставленный кем-то,

по ту сторону полотна, под охраной толпящихся

пассажиров.

Быть обнаруженным сторожем, когда поезд отойдет

от перрона:

"Что за рассеянный тип здесь оставил это?"

Остаться, думая об отъезде.

Остаться, понимая, что правильно сделал.

Остаться, чтоб умереть не сразу...

Я отправляюсь в грядущее, как на трудный экзамен.

А вдруг этот поезд никогда не придет и господь меня

пожалеет?

Я на вокзале - ах, это пока не более чем метафора.

Я человек весьма представительный с виду.

Можно со стороны подумать, что я долго жил

за границей.

У меня манеры вполне воспитанного человека.

Я сам поднимаю свой чемодан - брать носильщика

не считаю приличным.

И рука, поднимающая чемодан, она тоже дрожит

при этом.

Уехать!

Никогда не вернусь обратно,

никогда не вернусь, потому что не возвращаются те,

кто уехал.

Место, куда возвращаются - всегда другое.

Вокзалы, куда возвращаются - всегда другие.

Не те уже люди, и мир, и само понимание мира.

Уехать, о, бог мой, уехать!.. Страшусь отъезда!

МАРЦИАЛЬНАЯ ОДА

Безводная река - в ней только бесчисленные

люди и вещи,

Но она до ужаса безводна!

В ушах у меня барабаны грохочут,

Понять не могу, реку ли я вижу, барабаны ли слышу,

Как будто и слышать и видеть нельзя их вместе!

Эла-о-о! Эла-о-о!

Ручная машинка бедной вдовы, штыком

умерщвленной...

Когда-то по вечерам она на ней шила...

Стол, за которым старые люди играли в карты,

Все это смешалось, смешалось с телами и кровью,

Все стало одной рекою, одной волною, одним

ползучим кошмаром.

Эла-о-о! Эла-о-о!

Я откопал расплющенный на мостовой жестяной

паровозик

И плакал, как плачут все матери мира в страхе

пред жизнью,

Своею ногой пантеиста споткнулся о швейную

машинку вдовы, умерщвленной штыком,

И бедная, мирная эта машинка копьем мне сердце

пронзила.

Да, я во всем виноват, я, солдат,

Что всех убивал, насиловал, жег и рушил,

Нечистая совесть моя, мой позор отбрасывают

безобразные тени,

Подобные Агасферу, бродили они со мною по свету,

А вслед за моими шагами другие шаги громыхали,

размашистые, как бесконечность.

Внезапно заставил меня закрыть глаза

физический страх от возможной встречи с Богом.

Абсурден Христос, искупающий все преступления

и все насилия,

Мой крест - во мне, недвижный, жгущий, крушащий,

Все вобрала душа моя, безбрежная, как вселенная.

Я вырвал игрушку из рук ребенка и ударил ребенка.