Литератрон

Так вот, мой мальчик, недели не прошло, как вы здесь, но из рапортов, поступивших от вашего начальства, следует, что вы чуть ли не четырнадцать раз записывались добровольцем... добровольцем в наряд на кухню, добровольцем в школу альпинизма, добровольцем на курсы картографов... и бог его знает куда еще... Не далее как сегодня утром вы просили направить вас добровольцем в отряд парашютистов. Скажите, милый, вы записываетесь добровольцем по привычке или по призванию?

– Служу родине, господин майор!

– Отлично понимаю вас и весьма за это хвалю, но будьте же благоразумны; на все вас не хватит. Надо выбирать. Идти в парашютисты, к примеру, я бы вам не советовал: вы попросту физически не выдержите. И потом, нам в пехоте нужны такие люди, как вы. Если из нашего состава систематически будут забирать лучших людей в парашютные части, с чем, спрашивается, останемся мы? Взываю к вашей лояльности. Щелк! Каблуки мои ответили раньше меня.

– Слушаю, господин майор.

– Если вы будете настаивать на своей просьбе о переводе в отряд парашютистов, вас поймают на слове. Неужели вы и в самом деле так туда рветесь? Еще успеете побывать в Алжире, прежде чем кончится война. Милый мой, я хочу просить вас о небольшой жертве.

– К вашим услугам, господин майор.

– Так вот... м-м... скажите, не можете ли вы щелкать каблуками под сурдинку? Меня это нервирует... Так вот, я давно уже задумал создать здесь нечто вроде небольшой газеты, дабы подготовить нашу молодежь к их будущему воинскому долгу и вбить им в головы хоть немного культуры, которой им так не хватает. Мои офицеры помогут, да и я лично готов принять участие... поскрипеть чуток пером, верно? Все это прекрасно... Но для общей организации, для руководства мне нужен не простой человек, а обладающий, так сказать, интеллектуальными и моральными достоинствами... В наши дни ум как таковой может убить военный дух. Но я, мне думается, неплохо разбираюсь в людях. Вы как раз тот человек, которого я ищу. Вы сумеете поднять газету на должный уровень. Разумеется, для этого вы должны пообещать мне отказаться от перехода в парашютисты. Знаю, знаю, это нелегко.

Зато я освобожу вас от всех мелких тягот военной жизни: нарядов, муштры... Могу я рассчитывать на вас?

Удача свалилась на меня нежданно-негаданно, я постарался скрыть радость, однако мне не сразу удалось изобразить на своей физиономии жестокую внутреннюю борьбу. И только через несколько мгновений, когда лицо мое исказили муки, а кадык судорожно заходил и зубы забили дробь, я проговорил упавшим голосом:

– К вашим услугам, господин майор!

Когда Пелюш отпустил меня, я помчался к Мэндибюлю и стал молить его похлопотать перед майором, чтобы тот освободил меня от данного обещания и разрешил перейти к парашютистам. Мэндибюль строго взглянул на меня и покачал головой.

– Нет, Ле Герн, - сказал он.
– Майор все видит. Существуют различные способы борьбы, и в наши дни всего важнее борьба духовная. Вы призваны к психологическим битвам. Это благороднейшее поле боя. Будьте же достойны его. Я вам завидую.

Бедняга недаром мне позавидовал - весной его убили в Орэ.

А я, я воспользовался своей счастливой судьбой. Она еще лучезарнее улыбнулась мне к концу месяца, когда вышел специальный номер еженедельника Фермижье, посвященный литератрону.

Конт постарался на совесть. Под заголовком "Дано ли машине глаголить?" на шести страницах были помещены в два столбца цветные фотографии: библиотека, битком набитая насквозь пропыленными архивными документами, и рядом электронный оператор ИБМ в лилово-лимонных тонах, бородатый деревенский учитель, зачитывающий список награжденных, и класс африканских школьников, слушающих телевизионный урок, греческий поэт, увенчанный лавровым венком, и лысый техник, управляющий каким-то аппаратом, который при ближайшем рассмотрении подозрительно смахивал на обыкновенную стиральную машину, но благодаря искусной ретуши мог сойти за весьма внушительный литератрон. Были помещены многочисленные интервью, где Бриджит Бардо, Франсуа Мориак, Фернвн Райно, Р. П. Рикэ, Луи Арагон и Андрэ Мальро высказывались в положительном или отрицательном тоне о моем изобретении. Так как они понятия не имели, о чем речь, - что и не мудрено, - было не слишком трудно придать их уклончивым ответам оттенок благожелательности. Этот раздел заканчивался беседой с Больдюком, взятой по телефону и весьма вольно интерпретированной. И в самом конце упоминалось впервые мое имя, имя скромного ученого, вынужденного жить вдали от родины, дабы продолжать свои опыты, значение коих во Франции еще не понимают. Стремясь проиллюстрировать всю глубину этого непонимания, Конт поместил вслед за беседой Больдюка статью Альфреда Сови, усматривающего в литератроне мальтузианство, и заявление Жана Ростана, осуждающего его с позиций гуманизма.

Засим шла историческая справка о литератронных машинах и их предшественниках, начиная с Научной Машины, описанной Свифтом в "Путешествии Гулливера", до machina speculatrix [думающей машины (латин.)] современных кибернетиков. Мое имя упоминалось хоть и не броско, но довольно часто. Создавалось впечатление, будто мое открытие - это итог многовековых поисков, венец усилий нескольких поколений, осуществление заветной мечты человечества. Об этом нигде не было сказано прямо, но это чувствовалось.

На последней странице между двумя рекламными объявлениями была помещена моя небольшая фотография, черно-белая, со следующей подписью: "Ему столько лет, сколько было Эйнштейну, когда тот открыл свою знаменитую теорию относительности. Сейчас он отправляется в Алжи р". Мундир, в котором я был сфотографирован, должен был досказать печальную историю моей жизни:

гений в расцвете таланта, которого неблагодарная родина обрекла на гибель.

Не многие из офицеров и солдат моего подразделения были заядлыми читателями еженедельников. Экземпляр специального выпуска валялся в нашей армейской лавке, и еще один, вероятно, имелся в нашем клубе, но я всячески избегал привлекать к этому номеру внимание моих товарищей или начальства. Я приступил к своим новым обязанностям при Пелюше, и мы деятельно работали над подготовкой первого номера газеты, который предполагалось напечатать к концу недели на батальонном множительном аппарате В названии, которое мы выбрали для газеты, - "Д'Артаньян" - было что-то мужественное, воинственное, театральное-словом, рассчитанное на то, чтобы польстить местному патриотизму, но баски находили его претенциозным, а ланды бесцветным. Заметим, что Д'Артаньян был беарнцем.

Накануне знаменательного дня я пришел в нашу редакцию и почувствовал, что обстановка изменилась. Пелюш держал перед собой ту страницу еженедельника, на которой была напечатана цветная фотография литератронной стиральной машины. Он поднял на меня глаза и покачал головой.

– Вы преподали мне хороший урок скромности, Ле Герн, - сказал он.

– Да что вы, господин майор, мне просто повезло.

– Вы должны были довериться мне. Я понимаю ваше желание идти в бой, но такой человек, как вы, обязан служить родине по-иному и в ином месте.

Я счел уместным, невзирая на запрет Пелюша, щелкнуть каблуками.

– К вашим услугам, господин майор.

– Генерал хочет вас видеть. Он лучше меня объяснит, что вам следует делать. Будьте у него ровно к двенадцати. Вероятно, он пригласит вас к завтраку.

Генерал Галип был высокий сухощавый старик с обритой наголо головой и орлиным носом. Он напоминал мне одновременно и мумию Рамзеса II и моего давнего врага священника из Гужана.

Когда я явился к нему с высоко поднятой головой и щелкнул каблуками, мне подумалось, что он похож на стервятника, терзающего падаль. Глаза его блестели радостно и плотоядно.

– А,-воскликнул он,-вот и наш безвестный гений! Садитесь, мальчик мой. Рад с вами познакомиться. Говорят, вы малый с головой. Что ж, это несколько освежит личный состав моего штаба: у меня ведь там только старые хрычи, задницы и деголлевцы. Вы, надеюсь, не деголлевец?

– М-м... Никак нет, господин генерал.

– Прекрасно. Вижу, что у вас есть голова на плечах. Будь вы деголлевцем, ее бы у вас не было и вы ответили бы - да. Что и требовалось доказать. Скажите, мой мальчик, я видел фотографию вашего аппарата в этой газете, - не находите ли вы, что он сильно смахивает на стиральную машину?

Тут я понял, что говорю с мастером своего дела, и тотчас же генерал Галип вызвал во мне настороженное восхищение, какое я некогда испытывал к Пуаре.

– Это экспериментальная модель, господин генерал.

– А в какой стадии ваши опыты сейчас?

– Работа продолжается, господин генерал.

– Без вас?

Я указал глазами на свой мундир, мысленно щелкнув при этом, каблуками.

– Но ведь и это необходимо.

– Нет, почему же? Армия вовсе не обязана быть такой же шлюхой, как правительство. Пелюш мне о вас говорил. По его словам, вы одержимы манией добровольчества. Либо вы хитрец, каких мало, либо герой. В обоих случаях вы представляете собой немалую ценность. Точно так же, как и ваше изобретение. Или это что-то настоящее, и тогда честь вам и хвала! Или же это полное дерьмо, и тогда вам дважды честь и слава! Потому что в этом случае вы их всех оставили с носом. Поняли?