Лога

Все это радовало Скоробогатова. Он чувствовал себя обладателем огромных богатств. — «Наживи капитал такой, чтобы быть первым, и ты будешь заставлять царя делать все, что тебе нужно»… Он ходил с раннего утра до вечера в густом муравейнике людей, отыскивая слабые места в производстве. Заходил в машинную, поднимался на вышку, следил, как взмытые струей воды пески в огромной чаше проваливались в решетки. Ему казалось иной раз, что машина лениво работает, люди лениво двигаются.

Молодой штейгер Хлопцов Никандр, высокий брюнет, техник, только что со школьной скамьи, однажды почтительно сказал Скоробогатову:

— Воды маловато, Макар Яковлич! Работы расширяете, а водичка остается в прежней мере… Из-за недостатка воды почти половина породы уходит на свалку!

Скоробогатов относился к Хлопцову недоверчиво, как к мальчишке, — его удивило это умное замечание. На другой день Хлопцов снова заговорил об улучшении производства.

— Я тебя смотрителем произведу, если ты мне это всё наладишь! — сказал Скоробогатов.

Хлопцов «ладил», а Скоробогатов недоверчиво следил за работой молодого техника. Когда сделали прорез из соседней речки Турьи и пустили воду, Макар перестал сомневаться. Он стал дорожить Хлопцовым, окружил его вниманием. Нововведения одно за другим появлялись в скоробогатовском деле.

Как-то раз, сидя за графином водки с Хлопцовым. Макар неожиданно хлопнул техника по плечу:

— Правильно, Никандр Федорыч, что ученье — свет, а неученье — тьма. Завтра же поеду в Подгорное и дам денег в училище, чтобы там учили бесплатно таких вот хороших ребят, как ты!

Скоробогатову больше всего нравилось устройство бесконечной цепи ковшей, черпающих смывку и подающих ее на станки. Он наблюдал за работой этих ковшей, с любопытством следя за каждым в отдельности. Рядом с собою он часто видел «Мелентьича» — Сереброва, малорослого, похожего на цыгана, слесаря, с небольшой лопаточкой черных жестких волос на подбородке. Этого цесаря Скоробогатов привез из Подгорного.

__ Черпает, — улыбаясь, простодушно говорил Мелентьич, смазывая из масленки валки. — Музыка какая… хоть пляши!

Скоробогатов улыбался.

Он чувствовал, что все идет хорошо, что среди рабочих незаметно недовольства. Все при встрече с ним почтительно здороваются, улыбаются. Только один Смолин попрежнему молчалив, хмур и обращается с ним — хозяином, как с равным себе.

«Надо уволить его», — думал Макар, но не решался сделать это. Черный Смолин носил в себе какую-то непонятную угрозу. Главное, Смолин не похож стал на прежнего. Он каждый день вовремя приходил на работу, всегда трезвый. Однажды, проходя мимо забоя, где работал Смолин, Макар остановился. Смолин отворачивал пласт земли, приросший к пеньку.

— Помогай бог! — с деланным добродушием сказал Макар, прикасаясь к козырьку картуза.

— Не надо, — один сделаю, — сурово отозвался Смолин.

— Это как?

— Просто так. Чего придираешься? Один, говорю, сделаю, без бога.

Макар осмотрелся. Кругом никого не было. Ему захотелось поговорить с Семеном всерьез: или сблизиться с ним или расстаться раз и навсегда. Но он не знал с чего начать, и бестолково топтался, наблюдая за работой.

— Ты чего, меня проверить пришел, что ли? — спросил Смолин.

— Нет!.. Чего тебя проверять?

— Ну, нет проверки, так проходи, не мешай.

Это обидело Скоробогатова. Запустив руки в карманы и сдвинув брови, он сказал:

— Не понимаю я тебя, Смолин, какой ты такой человек!

— Весь тут. Давно, подь-ка, знаем друг друга. Я понимаю себя и тебя понимаю.

В речах Смолина было что-то недоброе. Казалось, он знал, что Макар решил убрать его с прииска. Как бы подтверждая это, Смолин проговорил:

— Не нравлюсь я тебе, — скажи! Я уйду, если надоел!

— Зачем? Нет! Работник ты хороший, — сказал Макар и тут же подумал, что солгал.

Смолин все также спокойно продолжал:

— Больше-то тебе ничего от нас и не требуется, только чтобы работали на тебя хорошо, чтобы пользы тебе было больше.

Макар отошел, не сказав больше ни слова.

XX

Насколько непреклонно действовал Макар, настолько же упрямо держался в стороне, не желая вмешиваться в дела, его отец.

Он работал на своей маленькой делянке, в отдалении от большого предприятия сына. Никита Суриков был с ним неразлучен. Они вместе били шахты, вместе смывали, делили скрытую от конторы платину и вместе пировали.

Завернув на перепутьи к Макару, Яков разговаривал с ним, как простой знакомый.

— Здорово, сосед!

Макар уже привык к странностям отца и только отмалчивался. Он видел, что бестолковая заносчивость растет в старике и становится более дерзкой, когда Якову фартит. Гордо поднимая голову, старик говорил Полинарье, отяжелевшей от безделья:

— Жили и жить будем!

Выворачивая из кармана толстую пачку кредиток, он прибавлял:

— Могу купить кого угодно, а Макарке расколотого гроша не дам! Ползать будет, в ногах валяться у отца, слезы лить, слезами ноги мыть. Не дам!..

Он потрясал в воздухе кредитками и старался говорить громко, чтобы слышала Татьяна.

Полинарья слушала безучастно. Она жила, как в полусне, довольная сытой жизнью, ничего не делая, каждый день деловито молилась в церкви, потом ходила по гостям. Она часто говорила, улыбаясь:

— Отдыхаю теперь я…

А иной раз целыми неделями не выходила никуда, — запоем спала.

В дела снохи Полинарья не вмешивалась, но Яков не оставлял Татьяну в покое. Приезжая с прииска, он с ядовитой усмешкой спрашивал:

— Ну, как поживаете, Татьяна Сидоровна, довольны ли вы своей судьбой?..

Татьяна молчала. Это приводило старика в бешенство. Он придумывал: чем бы насолить гордой снохе?

Раз он вымазал дегтем веревку, натянутую в сарае, где Татьяна сушила белье, в другой раз перевернул передок у выездного экипажа, на котором Татьяна ездила, и, когда узнал, что дорогой спадывали колеса, обрадовался.

Никита Суриков тоже «поправился житьишком».

Он задумал строиться. Навозил бревен, напилил тесу, хижину свою сломал, а жить, пока что, перешел к соседу, в подсарайную избу.

Под осень у Макара родился сын. Скоробогатовский дом ожил. Яков, — чтобы отметить рождение внучка Григория, — с крестин крепко запил. На руднике долго не показывался. Никита заскучал и тоже запил. Пропил, оставшиеся от покупки бревен, деньги и стал подыскивать покупателя на тес.

Потом Яков перенес кутеж на рудник, собрал соседей — старателей. Тут появился и Гурька Сошников. Он постарел, лицо износилось, но с гармоникой он не расставался.

В сумраке тихого вечера, шумно разгораясь, полыхал костер. Пьяные, охрипшие голоса будили засыпающую рамень. Надсадно ныла гурькина гармоника, а Яков, выводя колена, плясал.