Лорд 3

Вместе с Ильёй почти трёхкилометровый рубеж защищали восемнадцать цитадельских стрелков. Узнав это, немцы вряд ли поверили бы. Ведь уже в пятый раз их атака захлёбывается, а потери после каждой переваливают за две сотни убитых и раненых. Мало того, дух солдат с каждым разом падает всё ниже и ниже. Как назло, русские диверсанты или лесные бандиты, называющие себя партизанами, вывели из строя две батареи лёгких стопятимиллиметровых гаубиц. Они не только вырезали расчёты орудий, но и не то кислотой, не то иным способом повредили сами гаубицы. Оставались миномётчики. Но тяжёлые ещё в пути, а ротные пятидесятимиллиметровые не добивали до позиций русский с безопасного расстояния. А ближе подходить немцы боялись. Пример налицо в виде трёх миномётов, стоящих на открытом месте. Рядом с ними лежали мёртвые тела не только расчётов, но и тех, кто пожелал забрать тяжёлое оружие с боеприпасами. Больше такой ошибки немецкие миномётчики не совершали и вели огонь из укрытий с максимально возможной дистанции, что на порядок снижало его эффективность.

*****

В лесу снег местами лежал сугробами выше метра, из-за чего пехотинцы вязли по пояс. А если под ним ещё оказывались нагромождения сучьев, поваленные стволы деревьев, кусты с гибкими ветвями, прижатых к земле снегом, то появлялся риск получить травму. Так уже два отделения ещё до боя попали в лазарет с переломами, вывихами и проткнутыми ногами.

Девяносто шестой мотопехотный полк в лице трёх пехотных батальонов и роты тяжёлых пулемётов и средних миномётов был отправлен в леса, чтобы выйти во фланг советским войскам, обороняющих Витебск с северо-запада. Это был практически весь полк, свыше тысячи солдат, если не считать связистов, обозников и роту тяжёлого оружия с противотанкистами, оставшиеся в спешно создающемся укрепрайоне на северо-западе от этих лесов. Артиллеристы просто не имели возможности тащить орудия по лесу, где пехотинец с пулемётом с трудом передвигается. Настроение шутце, унтеров и даже офицеров было где-то на уровне от невесёлого до похоронного. Наслышаны они про ужасы, которые творятся в этих местах. И ладно бы дело было только в партизанах и тайной базе советских диверсантов, на чьи действия штабные топтуны списывают неожиданные и сокрушительные удары с диверсиями от Витебска до Минска. Так ведь ещё и про нечистую силу шёпотом говорят в солдатской среде. Не даром многие офицеры заказали себе из серебра… пули. Глядя на них, примером воспользовались и рядовые. Те, кто был беден или не успел купить серебро до того, как оно резко взлетело в цене, имел при себя хотя бы иглу из этого металла. Да что там, кое-какие солдаты даже тайком ходили в русские церкви, которым разрешили функционировать с началом оккупации. Тем самым новая власть хотела противопоставить себя большевикам. Возможно, у них и получилось бы такими решениями склонить на свою сторону значительную часть населения, да перестарались с карательными акциями и нескрываемым презрением к белорусам, коих немцы не считали за полноценных людей. А кому понравится, когда тебя и свинью в твоём хлеву ставят на один уровень?

Так вот, в церквях солдаты вермахта покупали святую воду. Именно покупали, так как среди них считалось, что отъём оскверняет её, забирая святость греховным поступком. Стоить заметить, что благодаря этим двух факторам — немецкому «добро» на восстановление работоспособности церквей и храмов вместе с немецкой набожностью, связанной со странностями на Витебщине — количество церковных приходов в разы увеличилось по сравнению с тем, как обстояло дело при советской власти. Чертовщины, происходившей в непроходимых лесах и болотах, боялись не только оккупанты, но и некоторые местные жители. Но не все. Были и такие, кто считал это событием с совсем другим знаком и молился не за спасения себя и близких от неизвестной силы, а о том, чтобы она помогла.

Сейчас в лесу оказались все перечисленные.

Вместе с более чем тысячью немцев в лес вошли несколько десятков местных жителей. Половина из них добровольно пошла на службу оккупантам и носили белые повязки полицаев. Остальных силой заставили стать проводниками, пригрозив казнить родственников.

Один из таких мужчин, пятидесятишестилетний Остап Киновец вёл роту немцев по краю болот. Вместе с ним в отряде шли ещё трое его соотечественников. Вот только в отличии от пожилого мужчины эти трое носили белые повязки на чёрных шинелях и были вооружены трофейными советскими карабинами.

Полторы сотни мужчин после себя оставили отлично видимую тропу почти с любого места в радиусе нескольких сотен метров. А уж сверху настоящую траншею в снегу можно было заприметить и с нескольких километров. И пусть над лесом не летали самолёты, зато имелся кое-кто другой.

«Эх, милый, спустился бы ты пониже да сел где-нибудь рядышком, чтобы я мог весточку твоим командирам отправить», — с надеждой подумал Остап, бросив быстрый взгляд в небо, где на огромной высоте кружил сокол. Птицу заметил, кажется, только Киновец. Прочие, и немцы, и русские больше смотрели по сторонам, чем вверх.

Увы, сокол не слышал мыслей русского проводника. И всё могло пройти по-другому, если бы вдруг Осип не почувствовал запах мокрой шерсти. На него он сделал стойку не хуже, чем легавая на дичь в кустах. Он закрутил головой, стремясь увидеть источник запаха.

Такое внимание не осталось незамеченным спутниками. Раздался громкий окрик из-за спины сначала на немецком, после которого отряд остановился. Затем к Остапу подошёл немец-переводчик с лейтенантскими погонами на шинели.

— Ты что-то увидел? Что? — он впился взглядом в глаза проводника.

— Ничего не увидел, господин офицер. Просто, живот прихватило и решил присмотреть местечко рядом, чтобы опростаться.

— Терпи.

— Так давно терплю, — торопливо сказал пожилой белорус. — А сейчас уж моченьки нет. Того гляди в штаны наделаю. А нам идти ещё часа три.

Немец молча не меньше минуты, сверля недоверчивым взглядом проводника.

— Ладно, — наконец, он произнёс и махнул рукой вправо, — вон туда иди. Далеко не отходить, будь на виду. Учти, будем за тобой следить, и если что-то окажется подозрительным, то… — он недоговорил. Вместо слов намекающе похлопал по своему автомату.

— Да что там может быть подозрительного-то? Опростаюсь и назад.

— И чтобы быстро.

— Конечно, конечно.

Остап торопливо, насколько позволяли сугробы, двинулся в указанную сторону, где торчали из снега макушки лесного малинника. Там он распахнул старое пальто, сделал вид, что расстёгивает поясной ремень и стягивает штаны, после чего опустился на корточки.

— Вот же ты морда немецкая, из-за тебя врать пришлось, чтоб тебе самому кишки скрутило, — пробормотал мужчина, который про себя досадовал на то, что не мог придумать иной отговорки. А ну как в самом деле припрёт позже, а немец уже не отпустит больше?

В следующий миг он едва не заорал от страха. Крик удалось сдержать, собственно, из-за того же страха, сдавившего горло. Всё дело было в том, что, повернув голову влево, он столкнулся со взглядом крупного волка, лежащего в снегу всего лишь в каком-то метре. И только сейчас Остап почувствовал тот запах мокрой шерсти, из-за которого так оживился пяток минут назад, что это не осталось незамеченным врагами.

«Порвёт, — подумал он, не спуская глаз со зверя. Но тот просто лежал и смотрел на человека. — Странные глаза, прямо… человечьи», — вдруг охнул про себя белорус. А потом, сам этого не ожидая от себя, торопливо зашептал. — Здравствуйте. Меня Остапом кличут, из Барсучих я. Немцы сегодня утром всех заперли в сарае и сказали, что живым сожгут, если не выйдут те, кто знает эти леса хорошо и могу провести к Витебску через них. Ну, я вышел, ещё несколько мужиков из наших. Но мы сговорились фашистских гадов завести в болота, чтобы они сгинули в них. У меня ж два сына воюют на фронте, а ещё дочка с внуками в Ленинграде. Она приехала туда в прошлом году в детский лагерь отдыха с ними, а тут война, их в город эвакуировали, а потом… эх, да сами, небось, знаете. Вы передайте, что я немцев заведу в топи, что в шести километрах отсюда будут. Там даже назад по следам не просто выйти будет. А просто так шарахаться — чистая смертушка. Да ещё какая.

Говорил Остап сумбурно, вываливая всё то, что накопилось в душе за этот день. И вдруг заметил, что обращается к пустому месту. Волка уже не было. И если бы не вмятина в снегу и отпечаток — всего один — крупной волчьей лапы, то он точно решил бы, что лесной хищник ему причудился.

Некоторое время он сидел на корточках, неотрывно смотря на след лапы. Потом, когда занывшие от неудобного положения колени дали знать о себе, он с кряхтением поднялся, и, играя для немцев, якобы подтянул штаны, заправился и торопливо пошёл к отряду.

— Вот теперь отлично всё, хорошо. Аж сил прибавилось, господин офицер, — бодро сказал он переводчику. — А то ведь лишнюю тяжесть в себе таскал.

Тот от такой откровенности брезгливо сморщился, что-то тихо произнёс под нос и сплюнул под ноги. И лишь после этого махнул рукой Остапу, мол, вперёд, показывай дорогу.

Спустя примерно сорок минут, когда местность вокруг разительно изменилась, став открытой, немецкий лейтенант вновь остановил роту и подозвал к себе Остапа.

— Ты ведёшь нас в болота, — заявил он. Автомат он забросил за спину, но при этом держал в правой руке пистолет, который вытащил из кобуры перед разговором с белорусом.