Лорем

Чтобы пробиться к знахарскому делу, нужно было заинтересовать симпатичную молодую леди. Три дня, и он уже пользовался всеми ее знаниями.

Из лагеря он сбежал, как только запахло жареным. Вот тогда Клин слышал, как весь лагерь тревожно гудел. Ожидание закончились, прозвучал сигнал к наступлению. Все пошли, и Клин пошел. Только в противоположную сторону, прихватив травник.

Это было крайне неудобно. Уходить пришлось тайно, оставить многие ценные вещи, бросить знахарку, в конце то концов. Но иного пути он не желал. Он не выносил вида крови и открытых ран. То есть видеть мог, но ничего приятного с этим связано не было, и лечить что-то серьезнее несварений и ушибов ему не хотелось.

Вот только…

Крепость не военный лагерь, она не может сдвинуться с места. Она может только гудеть все громче, раздираемая тревогой. Будто карета, с грохотом несущаяся под откос.

Точно так же крепость не может наступать или отступать. Клин рассмеялся. Иногда он удивлялся очевидным мыслям, к которым приходил после долгих размышлений.

Нужно было бежать отсюда. Нужно было отступать из Стебиндеса совершенно точно и срочно. После того полевого госпиталя он уже хорошо различал эту тревогу, это гудение, слышал его не раз — на сцене и в подсобке, или как сейчас, за знахарским столом. Оно означало одно: пора бежать, потому что вот-вот станет горячо. Так звучат люди, готовые рвать других на куски, и лучший способ избежать их гнева — это удрать до того, как тревога станет невыносимой.

Но он столько сделал за эти полгода. Фуксия из гадкого утенка превратилась в лебедя. Клин был к этому готов, она нет. Он не знал, что нужно готовить. В который раз он совершенно не понимал людей.

Лебедь еще чувствовал себя утенком, и Фуксия просто не могла, не хотела поверить, что ее бешеные деньги и слава сейчас не главное. Когда крепость гудит главное не то, что ее комендант почитает тебя за святую, а то, что при ее захвате инквизиторы перевернут все до последнего камушка.

Инквизиторы, которым отвратительны любые разговоры о магии.

Которых видели близ города, главы которого удивительно сильно стали верить одной гадалке.

Кто же возьмет крепость на острове посреди реки?

Ох.

Он может уйти в любой момент.

Клин сжимает мерную ложечку, просыпает чуть шиповника мимо стола.

Смотри, дура, я взволнован. Ты правда настолько слепая? Как тебе вообще удается читать людей? Или ты не изображаешь эту истерику?

Клин давно понял, что некоторые люди действительно ощущают чувства, которые показывают. Но прежде он не замечал, чтобы это касалось лицедеев.

— Прекрати эти показные страдания, я говорю с тобой совершенно серьезно. Ну и что, что гарнизон большой. Да, ты раньше и не мечтала так подняться. Я тоже не хочу уходить. — Он смотрит в заплаканные опухшие глаза. Какой кошмар, ее необходимо успокоить, если кто-то увидит ее такой зареванной и жалкой, лопнет вся мистическая аура, которую они столько выстраивали. — Ты не видела войну. Настоящие ранения, понимаешь? — Она молчала, бестолково шмыгая носом. Клин улыбнулся, взял девушку на руки, усадил прямо на свой рабочий стол, не заботясь о склянках. Что-то тоскливо звякнуло, покатился пузырек. Клин придержал пузырек рукой, поднял и посмотрел на этикетку. Отвар, восстанавливающий силы. Подойдет. Налил в мерную чашу, протянул.

— Пей. Пей и слушай меня. Когда город будут осаждать, всем будет плевать на твое колдовство. Нас приставят в госпиталь, лечить раненых. Ты хоть представить можешь, что такое лечить раненных на войне? Что же, слушай. Встаешь до рассвета, идешь в поле с парой солдат. Трава сияет от росы, ветки колются, и все как обычно, вот только за каждым поворотом опасность. Собираешь травы, потому что запасы кончились, и думаешь — убьют или пощадят?

Приходишь, а там режут какого-нибудь офицера. Ему в бок стрела попала. Кровь, кишки, вонь. Беги сюда, говорят, держи печень. Бросаешь травы, стоишь, держишь. Спина затекает, ломит. Кровь везде — брызжет на руки, в лицо. В нос заливается, чешется страшно, а почесать нечем, в руках же печень. Стоишь хоть два часа, хоть целый день. А куда деваться, брюшина вскрыта, не станешь же в углу нос ковырять.

Но это если пациент лежит без чувств. А то вдобавок ор, крики, стоны. Знаешь, как кричат, когда режут по-живому? Такого в театре не услышать, даже при родах так не надрываются. Больному спирта дашь, а самому как, работать же надо.

И отдохнуть тебе никто не даст. Когда война, а ты медик, тебе просто негде дух переводить. В другое время, когда ясно, что слишком тяжело, можешь уйти. Но с тонущего корабля тебе никуда уже не деться. И отступать просто нельзя, можно только спать, да и то урывками и под крики.

Понимаешь ты меня теперь?

Прекрасные глаза Фуксии расширены от ужаса. Она больше не плачет, но и не спешит паковать вещички.

Ух, ничего не понимаю.

Вот чего он не сказал? Или как-то не так? Ладно, попробуем с другой стороны.

Что же тебе еще такого рассказать, чтоб поняла наконец.

— Слушай, да всем плевать будет, умеешь ты врачевать или нет. Сначала приставят к раненым — с настоящими боевыми травмами, пойми ты наконец, тем, кто помрет, если не вылечишь. Вот тогда хирургам станет понятно, что ничего ты не умеешь. Они передадут дальше, и при любом раскладе, захватят крепость или нет, нам конец. Ну понимаешь ты меня?

Выслушиваю ответ, забираю травник и ухожу, хлопнув дверью. Она уже фаворитка коменданта, еще немного и никто не посмеет ставить ее в госпиталь. Безнадежно. Хватит с меня, плевать на полгода, умирать я здесь не собираюсь.

Она мне ничего не сделает. Даже если разозлится и постарается, сдать меня это раскрыть себя. Она просто не пойдет на это.

К демонам целительство, все это слишком скучно, уберусь подальше и начну заново. Новые знания, новая жизнь, новое лицо. Хватит отдыхать в тени. Третий раз Клин пробовал создавать образ какому-нибудь подающему надежды лицедею. Второй раз он делал это успешно. В этот раз он хотя бы не влюбился.

Ох, зачем он об этом вспомнил.

Люсия Карен была прекрасна. Она была просто таки совершенна — ладная и хрупкая, чертами как ребенок, при том, что детские годы ее давно миновали. Клину до сих пор неясно было, отчего он так увлекся ею — из-за чудесного личика или потому, что ее картины были действительно хороши.

А они были прекрасны. Клин помнил, как увидел эти полотна. Струящиеся мазки, богатство красок, нежные и захватывающие сюжеты. В тот раз у него были какие-то планы, но он тут же забыл о них, лишь увидев картины, выставленные прямо на улице, среди продуктовых лотков и старьевщиков.

Может он бы посмотрел и пошел дальше, но Люсия попыталась ему что-нибудь продать. Она была ужасна, когда говорила про свои работы. Опускала глаза, заикалась, краснела.

За всем этим Клин увидел девушку. И пропал.

Он добивался ее удивительно долго. И еще дольше готовил для нее роль. Побывал в богатых домах, послушал, что говорят о мазне, которая висит там на стенах. Пришел покупать дорогое полотно к именитому художнику и долго приценивался. Сделал еще десяток мелочей, спустив на реквизит половину накопленного.