Ловцы душ. Исповедь

Но, к его великому удивлению, отец послушно лег и подмигнул Ларисе.

— А вы хороший врач?

— Пока никто не жаловался, — сказала она, поправляя его одеяло. — Очень приятно с вами познакомиться. Меня зовут Лариса.

— А меня — Николай Савельевич. Может, чайку сообразим, а, сын?

— Вам нельзя, — тут же вставила Лариса.

У Кости сердце снова замерло: сейчас уж точно выгонит. Но отец и здесь уступил:

— Себе чаю сделайте, а мне дайте то, что можно.

— А я вам сейчас скажу что можно, — не растерялась Лариса. — Дайте мне только руку.

— Гадать собираешься?

— Гадать. По пульсу, — не растерялась Лариса.

Лариса считала пульс и дважды сбивалась. В конце концов, она с задачей справилась, но результат ее расстроил. Несмотря на укол, сделанный Тамарой Петровной, состояние Николая Савельевича почти не изменилось. А значит, в скором времени нужна будет еще одна инъекция. Интересно, как объяснить ему, откуда у Ларисы с собой необходимое лекарство, шприц и прочие доспехи медицинского работника?

— Вам уже лучше, — соврала она. — Но чаем все-таки злоупотреблять не следует. Сейчас что-нибудь придумаем.

Они с Костей отправились на кухню. Он поставил чайник, а Лариса перебирала содержимое своего саквояжа. Можно попробовать развести таблетку в сладкой воде, чтобы он не догадался. Можно еще что-нибудь придумать. Но почему-то она была уверена в том, что, если скажет старику правду, он не выгонит ее и спокойно позволит сделать все необходимое: и давление измерить, и меры принять.

— Слушай, — обратилась она к Косте, — может, скажем ему правду? Он такой милый, и послушный вроде. Не хочется его обманывать.

— Ни в коем случае! — отрезал Костя. — Все его милости — к будущей невестке, а не к постороннему врачу со скорой.

— Врач со скорой не может быть посторонним, — поправила Лариса. — А вдруг понадобится инъекция? Что тогда?

— Тогда и придумаем что-нибудь, — вздохнул Костя.

Он пристроил у кровати отца раскладной столик, и Лариса помогла накрыть его к чаю. Николай Савельевич грыз сухарь и поглядывал на Ларису.

— Ну как, — спросил он, — не смущает вас жених с таким приданым, как я?

— А что такое? — встрепенулась Лариса. — Разве вы плохой отец? Костя рассказывал, что вы замечательный. Или это не правда?

— Гм, находчивая… А то, что я как дитё малое? Обуза ведь…

— Да разве дети бывают обузой?

— Жить со мной станете или сдадите меня куда?

Лариса внутренне замерла. Она прекрасно понимала, что старик проверяет ее «на вшивость». Но одно дело — излагать свою точку зрения на вещи, и совсем другое — давать конкретные обещания, которых выполнить не сможешь. Но деваться было некуда.

— С вами. — Она произнесла эти слова спокойно и уверенно.

Николай Савельевич улыбнулся и вздохнул.

— Если честно, — сказал он, — собственная судьба меня не очень-то и волнует. В конце концов, дом престарелых не самое худшее место в мире.

Костя попытался возразить, но отец лишь отмахнулся.

— И еще хочу сказать: я очень рад, что не помер сегодня. Потому что теперь мне охота дожить до вашей свадьбы и увидеть наконец своего сына счастливым.

Лариса закусила губу, чтобы сдержать непрошеные слезы. Николай Савельевич говорил с таким чувством, что сказать ему теперь правду не представлялось возможным. То есть сказать правду означало бы то же самое, что объявить больному человеку: «Извините, мол, нет у вас той цели впереди, ради которой вы жить вознамерились, так что…» Она поднесла к губам чашку и отхлебнула большой глоток, позабыв о том, что чай очень горячий. Горло обожгло, но слезы, выступившие на глазах, теперь вроде бы были оправданны.

— Лариса, — снова обратился к ней Николай Савельевич, — расскажите о себе. Костю не допросишься, я знаю. А старческое любопытство — вещь назойливая…

— Во-первых, вы никакой не старик, — ответила Лариса. — А во-вторых, рассказывать-то особенно нечего. Я выросла в детском доме, потом окончила медицинское училище и вот работаю на скорой. Это все.

— Наверно, тяжко пришлось в детстве? — с пониманием спросил Николай Савельевич. — Обижали, да и голодно…

— Что вы, у нас были самые замечательные учителя. А директор нам всем была как мать родная.

— Надо же, — удивился Николай Савельевич, — а как телевизор посмотришь, кажется, что детские дома…

— Нет, — отрезала Лариса. — Мы жили как семья. И я всех их до сих пор очень люблю.

— Значит, у вас совсем никого из родных нет?

— У меня есть тетя, — ответила Лариса неохотно.

— Не понимаю. Почему же вы тогда росли в детском доме?

Лариса нахмурилась.

— Она не знала, что я в детском доме. Но она меня искала…

— Значит, вы живете с тетей?

— Тетя живет в доме престарелых. — Лариса опустила глаза.

Николай Савельевич и Костя переглянулись, но никто не решился задать вопрос, вертевшийся на языке. Лариса почувствовала возникшее напряжение и грустно усмехнулась.

— Я не могу вам этого объяснить, — сказала она, — потому что сама не понимаю. Жили с ней хорошо, ни разу не поссорились. А год назад она вдруг объявила, что переезжает.

— Но ведь она как-то объяснила это? — спросил Николай Савельевич.

— Нет. Я решила, что из-за меня. Обещала уехать, снять комнату. Но она все твердила, что я тут ни при чем. Что, даже если я уеду, она в этой квартире не останется.

— Но вы ведь навещаете ее?

— Нет. Она запретила. Я звоню туда, посылаю передачки.

Тут наконец подал голос Костя. Пока отец допрашивал Ларису, он сидел в прострации, переводя взгляд с одного на другого. Девушка с первого взгляда произвела на него сильное впечатление, но он до сих пор не мог понять чем, как и почему. Красавицей она не была, на вопросы отвечала просто, вела себя сдержанно, но что-то в ней было такое милое и детское, такое знакомое и родное. Присматриваясь к гостье, Костя давно заметил, что лицо у нее заплаканное, и теперь ломал голову над причиной ее слез. Но тут Лариса попала в затруднительное положение, и он решительно заступился за нее:

— Как психолог могу сказать: пожилые люди нередко страдают старческими деменциями. Их причуды — только начало заболевания.

— Надеюсь, ты не меня имеешь в виду, — мрачно заметил отец.

— Конечно не вас, — тут же подхватила Лариса. — Хотя, согласитесь, у вас тоже есть причуды…

— Это он вам сказал?! — Николай Савельевич вонзил палец в сына.

— Сама вижу. Как это можно махнуть на себя рукой и отказаться от всякого лечения?

— Почему же от всякого? — хитро прищурился Николай Савельевич. — Если бы все врачи были такими, как вы…