Ловушка для Крика

Он с шуршанием вытянул из аппарата лист бумажного полотенца, а я похолодела, впилась ногтями в свою ладонь. Вик. Господи. Они говорят о нём. Они хотят подставить его…

Шаг, шаг, шаг. Кто-то из них прошёл к двум первым кабинкам и посмотрел под них, шаркнув по полу подошвой ботинка. Сердце у меня в груди бешено застучало.

Не увидев никого и толкнув первую дверь, Люк внимательнее осмотрелся и продолжил:

– Ладно, с этим всё ясно. Он остаётся сегодня в смену. Маски я купил, это легко: в интернете сейчас куча такого барахла, а этот подонок стал дико популярен. Ты слышал, что о нём говорят в Бангоре и вообще по всему Мэну? Слухи-то расходятся. Всё тайное, знаешь ли…

– Подумать только. Раньше популярными были певцы и киноактёры. А теперь чёртовы маньяки, – усмехнулся Эрик. – Кстати, не думай, что Крейн размяк и стал слюнтяем. Не делай глупостей и не болтай с ним. Парней я предупредил, они быстро с ним разберутся. Он будет что хлебный мякиш и о сопротивлении вмиг забудет.

– Я знаю. В отличие от тебя, знаю. Я его никогда не недооценивал: не то что твои люди.

– Колчак сказал, там было темно, как у чёрта в заднице, и он не думал, что пинто будет так сопротивляться…

Вздох пришлось подавить, я зажала рот рукой и прикрыла глаза дрожащими веками. Теперь, если меня обнаружат, я точно не жилец: только что шериф Палмер случайно раскрыл свою тайну. Коп по фамилии Колчак был тем, кто напал на Виктора Крейна в лагере Мел-о-Ларк.

А потом, как волной, меня охватило облегчение, и мысленно я несколько раз повторила: «Всё же Крик не солгал мне. Это был не он!»

Почему мне стало легче? По многим причинам. Я знала, что он не позволит никому быть рядом со мной, и не представляла, как жить дальше, потому что полюбила другого человека. Но ненавидеть его не хотела, и тем более не хотела, чтобы его поймали и казнили. Ни за что!

Чёрт возьми, мне придётся спасать обоих моих мужчин? Вот же дрянь. А что будет с Виктором потом? Об этом подумаю после.

– Сегодня в одиннадцать, – сказал Люк. – В девять начнётся комендантский час. Учителя разойдутся. Насчёт охраны не беспокойся – её не будет.

Мои руки дрогнули. Я была холодна как лёд. Они придут убивать Вика, пока он работает. Куда мне бежать за помощью? Я сразу подумала об Аделаиде, но тут же отмела эту мысль: глупо, чем она поможет – старуха против шерифа? Бог ты мой, неужели в этом проклятом городе нет ни одного честного человека при власти? Во всяком случае, в полицию мне путь заказан, я никому там не доверяю.

В любом случае я должна предупредить Вика. Пусть не приходит, пусть спрячется, пусть уедет из города – что угодно! Но он должен знать, что этой ночью его щадить никто не будет.

– Тогда решено, – глухо сказал шериф. – С этим выродком давно пора кончать, так пусть хоть послужит делу. Многовато от него шума.

Я подождала, пока они покинут уборную, и решила не выходить сразу. Тихо закрыв крышку унитаза, села поверх неё и зажала рот рукой, стараясь глубже дышать и не паниковать, и не понимая, как выпутаться из этой истории. Казалось, что выхода нет.

* * *

И, как нарочно, Вика тоже нигде не было: он как сквозь землю провалился. Всю прошлую неделю мы виделись в школе лишь мельком, но он постоянно работал, а в коридорах не было никаких шансов уединиться и поговорить. Я пыталась, но он был немногословен. К тому же та история с Беном и Джесси всё испортила! Меня шокировало, что ребят никто не искал – даже родители их не хватились, не то что друзья и учителя. Но должны же были остаться хоть какие-то упоминания о них, записи в школьных журналах, фотографии! Неужели во всём Скарборо не найдётся ни клочка бумаги с их лицами или именами? Тайно проскользнув в учительскую, я не нашла ничего… даже личных дел. Я была настойчива и, узнав адрес, навестила дедушку Джесси – но он ничего не помнил, словно её и не было. Девушку как из реальности стерли.

И так было не только с ним. Бена и Джесси забыли родители, продавцы в магазинах, учителя, друзья, соседи – все, абсолютно все, целый город, кроме меня единственной и… Крика. Казалось, мы с ним просто помешались – тут впору задуматься о собственном душевном здравии. Но худшим было даже не это. Теперь мама заезжала за мной после уроков и забирала, отвозя на машине домой, а после я уходила к себе в комнату и пряталась там до ночи. Но каждый раз, по дороге домой и в школу, она выговаривала мне одно и то же, только разными словами.

В самый первый день моего персонального ада всё звучало ужасно.

– Соседи смеются! Они говорят, моя дочь легла под этого ублюдка. Не хватает, чтобы тебя прозвали индейской шлюхой… – процедила она сквозь зубы, сидя за рулём. Я хорошо помнила выражение её лица. На нём было написано отвращение, будто я села в её чистенький «Вольво» измазанной дерьмом. – Надеюсь, он не идиот и не совал в тебя свою штучку. Иначе я… – она поджала губы. – Я не знаю, что с ним сделаю, но в этом городе он жить не будет. Полиция быстро его отсюда выставит. Я так зла на тебя, Лесли. Господи, так зла!

О, как я ненавидела её в тот момент! Злость душной кислотной волной окатывала меня изнутри. Мама ничего не знала о наших отношениях, но уже запретила видеться с Виком, и не только с ним. Она отсекла меня от внешнего мира и друзей, как когда-то отсекла от тех, кто остался там, в Чикаго, где я была и без того слишком одинока, и всё, что мне оставалось, – ждать, когда это кончится и когда она решит, что я достаточно наказана, чтобы образумиться. И хотя я понимала, почему она делает это – из страха за меня, из-за любви ко мне и потому, что желает оградить безумно высокой стеной ото всех опасностей и последствий неправильных выборов, – но эта защитная стена наконец превратилась в то, чем всегда была: в настоящую тюрьму.

В школе Вик не разговаривал со мной, а после уроков мы не могли видеться. Он получил жёсткий выговор от директора и завуча. Его отчитали и обвинили в приставаниях к учащейся, пригрозив увольнением и жалобой в полицию. И Вик, кажется, хорошо усвоил этот урок и с сожалением опускал взгляд, когда проходил мимо меня, убирал в столовой или выносил во дворе мусор из больших зелёных баков. Он смотрел теперь всегда в пол или в стену сквозь людей и ни с кем не говорил, хотя и прежде никогда не заговаривал с учениками. Но теперь он был не человек – почти функция, и меня охватил страх. Я знала, что Вик не может рисковать своей свободой, иначе кто, кроме него, позаботится об Аделаиде? Понимая всё, я тем не менее не могла этого принять. Я осунулась и ходила тенью самой себя, ждала шанса перекинуться с ним хотя бы словом, но он, казалось, был глубоко погружён в себя – так глубоко, что никого не замечал.

И вот теперь я в полнейшей беспомощности отчаянно искала его повсюду. Его не было в коридорах, во внутреннем дворике и в столовой. Куда он мог запропаститься? Судьба подкинула возможность увидеться после занятий в тот же день. Обождав, когда другие ученики покинут коридор, я вышла в школьный двор и в одиночестве побрела к машине матери – меня ждали на обочине, как обычно, – когда увидела на общей аллее Вика: он развешивал большой транспарант в честь «Ста восьмидесяти лет школе Скарборо» и аккуратно сматывал на газоне остаток верёвки, раскинувшейся среди травы, будто змея. И хотя он меня заметил, но ни разу даже не взглянул: только пялился на свою чёртову верёвку. Я быстро посмотрела на маму: в нашем «Вольво» она говорила с кем-то по телефону. Интересно, хватит мне пары минут, чтобы предупредить Вика, прежде чем она до меня доберётся?