Лю

«Объединенный народ» и даже — странное дело! — многие именитые горожане, оскорбленные в лучших чувствах этим внезапным открытием наглого-обмана-глупыми-жертвами-которого-они-были-в-течение-многих-лет-со-стороны-прохвоста-мэра, начали кричать: «Да здравствует исламская революция! Да здравствует независимое мусульманское народное государство Незнаюкакогогорода! Долой Париж! Долой продажных политиков!»

Неизвестно откуда (я, правда, знала откуда) в разъяренной толпе появились ружья, «Калашниковы», серпы и молоты, зеленые знамена с полумесяцем. А в четырех углах большого холла вспыхнули пожары. В это же время во всем городе провокаторы поджигали общественные здания и особенно рабочие кварталы, так что массы, которые не пошли в Центр этики и эстетики, были оторваны от просмотра любимых сериалов («Ожог любви», Франс 2 и «Сгоревшие сердца», TF1) и, ринувшись на улицу, вскоре присоединились к революционному движению. «Эдем-Рок» подожгли. Из охранников в прозрачных пластиковых костюмах от Жан-Поля Готье выпустили кишки. А двух избежавших смерти охранников вырядили в длинную черную чадру от Пьера Кардена и заключили в тюрьму. Кишки выпустили еще без малого десятку муниципальных советников. Жену-любовницу и ее пекинеса обезглавили, Жан-Поля сожгли заживо, ПК утопили в баке с навозной жижей, принадлежавшей экспозиции «редимерд». Тем временем крики «Аллах акбар» звучали уже во всем городе. Странное дело, но группа именитой «молодежи», одетой «по последней моде», столпилась вокруг моей статуи «Мороженое» (от языков пламени она стала таять, как снег под лампами для загара), беззаботно чеша языками и то и дело разражаясь хохотом, запихивая себе в нос белый нюхательный табак. «Господи, вот это действительно высший класс!» — говорил один. «Божественно!» — поддакивал второй. Никто из них «до сих пор не видел ничего подобного», — восклицали они, убежденные, что речь идет о life show современного искусства, «венце творения», «Грандиозном спектакле». Им перерезали горло еще до того, как они в этом разуверились.

Что же касается меня, то я, совершив свою миссию, унеслась, как и было предусмотрено, на своем «Харлей Дэвидсон», на котором я никого не боюсь, в свою пятикомнатную квартиру в мэрии, тщательно охраняемую, как и было предусмотрено, сорока танками, приехавшими скинхэдами и моей бандой «Трахнем мэра», перешедшей на сторону правого крыла СОИ.

И вот тогда, вытянувшись на кровати и глядя через окно, как полыхает город, подожженный разъяренными массами, я закурила «Мальборо» и стащила колготки. Я сделала себе самую лучшую маленькую встряску из всех, которые когда-либо делала.

Революция, Дик, это кайф!

~~~

Старательный читатель всегда сможет перейти от иносказательного смысла к прямому…

Дж. Свифт «Механика рассудка»

Год 2000, 7 декабря

Ну вот, Дик, все получилось: я богатая, меня наградили орденом Почетного легиона, у меня замок в Солоне, и я сладострастно растянулась на ковре, с повсюду гадящими Гиком и Нунком у моих ног, перед потрескивающим огнем в камине. У меня по-прежнему нет детей и нет СПИДа. Но что я обрела взамен?

Двенадцать лет!

Я — старуха! Мне уже стукнуло тридцать два года (перевалило за тридцать два!). Для чего нужны деньги? Поверь моему опыту, Дик, чем больше их у тебя, тем меньше ты в них нуждаешься. Деньги — это мечта бедных, поэтому социализм никогда не будет философией богатых. Только бедные хотят стать богатыми; только социалисты не хотят быть бедными. Мерзкий прозаический менталитет бомжей!

Ты не хуже меня знаешь, Дик, какие печальные события омрачили жизнь Франции и всей Европы в течение последнего десятилетия.

Вскоре после моей измены весь мир последовал моему примеру и отказался от социализма. Но началось все с жителей Незнаюкакогогорода. Как только СОИ быстро подавил исламскую революцию, которую сам же и спровоцировал, все проголосовали за правых — без сомнения, из-за страха, который сами себе внушили. Франция тоже не замедлила переметнуться на правую сторону; Восточная Европа также перешла на Запад, обрушив железный занавес. Таким образом все долго жили в полном смятении, не зная, где Запад, а где Восток, где левые, а где правые, где социализм, а где капитализм. Падение Берлинской стены принесло пользу хотя бы в одном — позволило открыть множество еще не охваченных туристической индустрией стран: Литву, Латвию, Эстонию, Азербайджан, Молдавию, Киргизию, Армению, Словакию, Сербию, Хорватию, Боснию. Когда-нибудь, когда люди там перестанут убивать друг друга, Средиземноморский клуб откроет в них свои отделения…

Хоть я и была инициатором этого огромного социального и политического движения, Дик, но этим совсем не горжусь! Возможно, поэтому я и не говорила с тобой двенадцать лет. Мне было стыдно. Я себя презирала. Мне опротивело все на свете, я потеряла вкус ко всему!

Я — человек, «разочаровавшийся в социализме».

Капитализм, если вдуматься, это ловушка для простаков!

Для чего покупать один, два, четыре «роллса» (а я могу купить двадцать, Дик, но расскажу тебе позже, как заработала свое состояние), когда во времена социализма — добрые времена! — он был в моем распоряжении бесплатно? Для чего нужно десять вертолетов, когда раньше у меня был вертолет мэра?

Платить — это прогресс или отсталость? Какой девиз капитализма? Каждому в зависимости от его кошелька! Разве с этической точки зрения это не напоминает социалистический тезис: мне по моим потребностям?

В моем замке пятнадцать комнат, но разве я могу спать больше, чем в одной? Разве мне нужно больше одной кровати? Больше одной подушки под голову? Я скучаю по своей пятикомнатной квартире в мэрии, по двум комнаткам в моем частном отеле на площади Сент-Катрин, за которые я расплачивалась всего лишь ночными услугами, оказываемыми ЖДД два раза в неделю… Бедный старик не так давно умер от рака (однако он курил только легкие «Мальборо»). Папа тоже умер от рака — как и мама, и отчим. Но не потому, что они не обращались в исследовательские ассоциации, борющиеся против рака, просто те ничего у них не нашли.

Да, у меня есть Гик, да, у меня есть Нунк (два гаденыша), зато у меня больше нет Глуглу, которая обладала тем преимуществом, что отправляла свои естественные надобности прямо в аквариум. Ей больше не нужен аквариум — она умерла. Но не от рака. Я ее утопила, хоть и не собиралась этого делать, честно говоря. Глядя, как она вертится туда-сюда, я сказала: «Так больше не может продолжаться» и выбросила ее в Сену, крикнув напоследок: «Давай, рискуй! Стань self-made-fish! [45] . Живи своей жизнью!» К несчастью, она была не из расы акул и не умела плавать.

45

Рыбой, сделавшей саму себя (англ.).

СС тоже умер во время одного из сеансов нео-кантовского наказания, на который я согласилась из милости. Однако этот легавый писака переоценил свой возраст!

Все уходят, всё отправляется к черту. Всё не так, как было когда-то. Ничто больше не может устоять. Даже Берлинская стена… Даже занятия современным искусством! Это какой-то сплошной обвал. Вы только подумайте, что на одном из аукционов Друо за комплект из четырех моих белых монохромов не захотели дать даже ста пятидесяти пяти франков! Мир полностью изменился. Прошлое всё перечеркнуто. У нас было всё. Теперь мы — никто.

Деньги, грязные деньги властвуют в каждом уголке огромного шестиугольника под названием Франция, в каждом закоулке бесконечного многоугольника, называемого Европой: всё теперь покупается, всё продается, всё оплачивается. Даже у Диора, даже у Нины Риччи, даже у Кастеля и даже в «Крийоне». Везде нужен пропуск, синие карточки, зеленые бумажки, чеки.

Даже в «Мамунии»!

Деньги не стоят того, чего мне это стоит, учитывая, что мои деньги мне ничего не стоят. Я ненавижу сам жест — платить! Вытаскивать из своей сумки «Балмэн» портмоне «Герпес», а из портмоне «Герпес» — бумажник с кредитными карточками «Ревиллон»! Это ужасно! Однажды, чтобы послушать массы, я натянула свою майку от Гуччи, кроссовки от Черучи, вскочила на один из своих «Харлей Дэвидсон» 350, синий (я теперь передвигаюсь только на мотоцикле. Для чего нужен «роллс», для чего нужны четыре колеса, если можно прекрасно ездить на двух?), и поехала в Париж (мой замок находится возле Шеверни, в восьмидесяти километрах от столицы), чтобы совершить небольшую экскурсию в метро.

Если кто и остался верен своим идеалам после крушения социализма, то это бомжи! Им платили ДО ТОГО, им платят ПОСЛЕ ТОГО. Однако они немного уменьшили ставку, так как их развелось слишком много. Еще лет десять назад на маршруте «Мэри-д'Иври/Бобиньи» с вас содрали бы 200 франков, а теперь им достаточно и пяти. В сорок раз меньше. Даже в пятьдесят, если учитывать галопирующую инфляцию! Вот жестокий закон отвратительной капиталистической конкуренции! И все потому, что к уже многочисленным аборигенам, жертвам крушения французского социализма, добавились многочисленные иммигранты, жертвы крушения восточного социализма. На станции Франклина Рузвельта, посреди стаи красивых блондинок с миндалевидными глазами, в норковых, изъеденных молью шапках, свидетельствующих о былом величии их статуса служащих в мэрии Москвы или покойного Ленинграда (назван по имени того, кто хотел сделать все писсуары из золота), я обнаружила двух несчастных, когда-то работавших в мэрии Незнаюкакогогорода, в поношенных шмотках от Аззедины Алайя. Это были Баб* и Бижу*, такие же старые, как и я (32!), но еще более потасканные. Вызывающий макияж, потертые сверхкороткие кожаные юбки, сетчатые чулки все в затяжках, стоптанные туфли на высоких каблуках, на которых они еле передвигались. Две отщепенки: вот оно, настоящее лицо «демократического» капитализма, которым одурачили простофиль с Востока, имевших дачи на Черном море, белужью икру, водку, балалайки и теперь потерявших всё. Лицо «настоящего капитализма» — это лицо двух униженных, потрепанных, продажных девиц!