Любава
Шрифт:
Остановившись, священник вышел и вежливо поздоровался. Старушка, подслеповато щуря слезящиеся глаза, оглядела его с ног до головы придирчивым взглядом, пошамкала беззубым ртом и, вздохнув, сочувственно проговорила:
– Заблудился, милок? Здеся церквей-то уж, почитай, лет сто, как не стало. Вот как поломали опосля революции ироды церкву-то, так, почитай, и всё. Тебе дальше ехать надоть, там в области храмы-то вроде есть, а здеся ни… Ниче нету, – покачала она головой, подтягивая концы платка, завязанного под подбородком. – Обратно езжай. Тута дальше-то дороги нет. А с Бережков можно в объезд и до области добраться.
– Не знаю, заблудился я или нет. В Ивантеевку мне надо, – улыбнулся Илия.
– Так
– Маньк, по делу спрашивай. Чего пристала к человеку? – выплюнув изжеванную травинку и пихнув острым локтем сидящую рядом бабку, проворчал худой как жердь дедок с торчавшими в разные стороны из-под видавшей виды кепки седыми волосами. – Тебя как звать-то? – перевел он взгляд на священника.
– Илия мое имя в православии, – произнес священник. – А как мне к вам обращаться?
– Она вон Манька, так бабой Манькой и зови, а меня тута все Петровичем кличут, – пожал плечами старик. – Так я привык ужо… И ты так кликай.
– А ты к кому приехал-то? – перебила Петровича баба Маня. – К Верке, чтоль? Вроде только у ей племянники-то по церквам ходют…
– Не в гости я сюда приехал, баб Мань, и не на отдых. Будем храм здесь восстанавливать с Божьей помощью, слово Божие людям нести. Многие, наверно, и некрещенными живут, и умирают без отпущения грехов, хоронят людей не по-Божески, без отпевания. Нельзя так, – ответил Илия. – Детей-то здесь кто крестит? О Боге им кто рассказывает?
– Окстись, каких детей-то? – махнул на него рукой Петрович. – Откудова тут детям-то взяться? Тута вон Верка самая молодая, дак ей уж за шестьдесят давно. Всего и осталось семь дворов живых, да еще не известно, что через год станет. Вона, этой зимой троих схоронили…
– А какой храм ты восстанавливать-то собрался? – подалась вперед баба Маня. – Уж не тот ли, что ироды взорвали? Который воон там, возле Настасьиного дома стоял? Его, чтоль?
– Думаю, да. Если в Ивантеевке нет другого храма, то его, – кивнул головой Илия. – Петрович, а сколько душ-то живых в Ивантеевке сейчас осталось?
– Да ты посчитай, – доставая клочок газеты и не спеша, но сноровисто скручивая цигарку, проговорил Петрович. – Вот мы с Манькой, Верка с Иваном, Степановна, Володька, Иван Петрович с Татьяной, Нюрка с Генкой да Тонька с собакой Руськой. Маньк, все вроде?
– Все, – кивнула головой старушка, и, пошамкав губами, добавила, – Тонька-то зимой Витьку схоронила, а Колька еще по осени помер, а за ним и Тоська его убралася, к весне уж… Неуж не помнишь? – сдвинув брови, толкнула она рукой Петровича. – Совсем старый стал, память уж отказывает… – словно извиняясь, заворчала она.
– Чего-й то это я не помню? У тебя про живых спрашивали, а ты мертвых поминаешь, – закуривая и не выпуская цигарки из уголка рта, забормотал дед. – Старый я стал… Сама молодая больно!
– Да уж помоложе тебя буду, – уперла руку в бок баба Маня. – Говорю ж, совсем плохой стал! Забыл, что я на три года тебя моложе?
– Не моложе, а дурнее, – повысил голос дед. – Тебе до мово разума еще три года расти!
Илия, глядя на перебранку стариков, задумчиво улыбался. Не то, совсем не то ожидал он увидеть в Ивантеевке. И как только епархия на строительство здесь храма согласие дала? Для кого его тут восстанавливать? Для десяти стариков, которые и десяти лет не проживут? Деревушка-то вымирает… А по церковным записям в начале века в Ивантеевке проживало аж четыреста шестьдесят восемь душ, в Бережках двести сорок девять… Немаленькие поселки были, да и окрестные деревеньки тоже… Конечно,
сильно прошедший мор подкосил, много умерло тогда, дети почти все, да и взрослых едва ли четверть осталась. Но ведь должны были еще нарожать!– Нашли, что восстанавливать! Они б лучше магазин в тех Бережках поставили, а то на церкву замахнулись! Тама на двадцать верст окрест две деревеньки – сами Бережки да Кузькино, да и все, больше-то ничего и нетути. Наша-то Ивантеевка и вовсе уж не в счет! – спор стариков продолжался. Казалось, они и вовсе забыли о священнике, стоявшем рядом. – В Бережках еще живут люди, а в Кузькино и десять дворов наберется ли? Живут, как и у нас, старики одни бездетные да брошенные. А в магазин аж в Алуханск ездить надоть всем. Потому магазин нужнее вашей церквы! – взглянув на Илию, она при последних словах ткнула в него согнутым, изуродованным артритом пальцем, словно это Илия сейчас решал, что ставить в деревне – магазин или церковь.
– Храм тоже нужен. Нельзя все время о мирском думать, о душе тоже позаботиться надо, – примирительно произнес Илия.
Пока старики спорили, к ним начали подтягиваться и другие жители. Подходили, спрашивали, что здесь батюшка делает, кто-то подошел за благословением, одной бабульке пришлось пообещать, что обязательно отслужит молебен за упокой ее мужа, умершего три месяца назад, и утешить несчастную… Пока Илия занимался собиравшимися стариками, получившие благословение и утешающие слова собирались в кучку и обсуждали его появление. Наконец, у них созрел насущный вопрос, и баб Маня, на правах больше всех знакомой с батюшкой, подойдя, дернула его за рясу, обращая на себя его внимание:
– А гдей-то ты жить собираешься, ась? В церкви-то жить не сможешь… Там не то что крыши, стен нету…
– В храме и не живут, баб Мань, храм – это дом Господень, а мы в нем все гости. Жить я в доме буду, что недалеко от храма стоит. В администрации сказали, что он вполне пригоден для жилья.
– Энто в каком доме-то? Уж не Настасьином ли? – охнула Степановна, прижав платок к губам.
Илия улыбнулся, развел руками.
– Да я и не знаю, Настасьин это дом или нет. Мне не сказали. Объяснили, который, да ключ дали. Он слегка на отшибе стоит, крайний дом в деревне, ближе всех к храму. Ну, мне оно и удобней. Ну да посмотрю. Может, возле храма сторожка цела, так я в нее переберусь, мне много не нужно.
Старики тревожно переглянулись.
– В Настасьином, значит… Да… – прокряхтел Петрович. – Слушай, а мож, ну его, дом-то энтот, ась? Ступай вон хоть к нам жить, али вон к Степановне тож можно… А Настасьин-то дом ты ей мож оставишь, а?
Священник нахмурился:
– То есть – ей? Мне сказали, что дом пустой стоит, хозяев нет. Выходит, есть хозяйка? Я выгонять никого не собираюсь, если дом занят, поеду сейчас обратно, скажу, что ошиблись.
– Да годи ты… Ехать он куды-то собрался на ночь глядючи… Что дом-то пустой стоит, то тебе правду сказали, да токмо пустой он, да не пустой. Другие-то дома поразваливались, а энтот стоит себе, будто кто ходит за ним. А то Настасья за ним приглядывает, больше-то некому… – степенно проговорил высокий, в теле, мужчина.
– Подождите… Баб Мань, Петрович, можете сказать толком, живет в том доме кто? Есть у него хозяева? – тревожно пробегая глазами по враз помрачневшим лицам, спросил Илия.
Старики снова сумрачно переглянулись, мелко, крадучись крестясь, Петрович, покашливая, вновь скрутил цигарку и начал нервно набивать ее самосадом. Прикурив, он покряхтел, вновь прокашлялся, и, взглянув на ждущего ответа священника, нехотя ответил:
– Живых-то хозяев у того дома немае… Померла Настасья-то… Давно померла. А дом-то стоит, да… Стоит, – и вдруг сердито воскликнул: – Сказывай давай, куды тебя определять-то? Ко мне, к Степановне вон, али таки к Настасье сунешься?