Людоедка
Шрифт:
Он упал головой на ее колени и громко зарыдал.
— Ну, опять занюнил… Знаешь, я терпеть не могу; ну, какой это мужчина, который плачет… Я баба, да никто еще у меня слез не видал…
— Ты… ты… другое дело… ты сильная… я слаб, я нашел свое счастье… а ты его отнимаешь у меня, — не поднимая головы с ее колен и прерывая рыданиями свою речь, говорил он.
— Перестань рюмить, вставай лучше, садись да переговорим толком, — заметила она сравнительно мягко, видимо, тронутая, насколько возможно было это для нее, его словами и слезами.
Он не
— Ты мне скажи, по душе, очень тебе надобна эта твоя старая карга — тетушка?
Глеб Алексеевич, уже привыкший к своеобразным выражениям своей будущей супруги, не сделал даже, как это бывало первое время, нервного движения и тихо отвечал:
— Как же, Доня, не надобна, ведь она любила меня как мать, и я привык уважать ее…
— Ну, это все одни сантименты… Ты мне говори дело… Богата она?
— К чему этот вопрос, Доля?
— Я спрашиваю тебя, богата?
— Да.
— Очень? Богаче тебя?
— Но зачем все это? — с мукой в голосе запротестовал было Салтыков.
— Я спрашиваю, — уже снова очень резко крикнула Дарья Николаевна. — Богаче тебя, отвечай?
— Богаче…
— Ты один наследник?
— Что ты, Доня, что ты? Я об этом никогда и не думал.
— И очень глупо делал, — уронила Дарья Николаевна. — но ты же ближе всех.
— Ближе-то ближе, но…
— Детей у ней нет?..
— Нет, но у ней есть два приемыша, мальчик и девочка, дальние родственники…
— Ну, это пустое…
Салтыков глядел на нее с невыразимым ужасом.
— Что ты это говоришь?
— Ничего, я только так спросила… Надо же мне знать как с ней обращаться…
— Обращаться… с кем?
— С кем же, как не с твоей теткой…
— Но ты думаешь с ней… видеться? — с расстановкой произнес он, окидывая ее удивленным взглядом.
— Ведь ты же не хочешь отказываться от меня, значит, я буду твоей женой, а ее племянницей, не можем же мы не видаться…
Эта фраза, сказанная с такой непоколебимой уверенностью, невольно отдалась в сердце Глеба Алексеевича и наполнила это сердце надеждою на действительную возможность примирения с Глафирой Петровной после свадьбы. Эта приятная мысль, соответствовавшая его затаенному желанию, заставила его позабыть напугавший его было допрос со стороны Дарьи Николаевны о богатстве Глафиры Петровны Салтыковой.
— Доня, дорогая моя, если бы это случилось?
— Что это?
— Если бы ты действительно примирила бы меня с ней и с собой…
— Это так и будет… — уверенно сказала Дарья Николаевна.
— Дай-то Бог! — воскликнул он.
— А теперь расскажи мне все, что она тебе говорила, но по возможности слово в слово, без утайки, я ведь знаю, что она мне достаточно почистила бока и перемыла косточки, так что в этом отношении ты меня не удивишь и не огорчишь…
Глеб Алексеевич, действительно, не упустив ни одной подробности, целиком передал Дарье Николаевне беседу свою с Глафирой Петровной Салтыковой. Иванова слушала внимательно, и лишь в тех местах, которые касались ее, чуть заметная, нервная судорога губ выдавала ее волнение.
— Это ничего, старуха обойдется… — небрежно сказала она
после того, как Салтыков кончил.— Ты думаешь? — бросил он на нее умоляющий взгляд.
— Я уверена, да и что же она может поделать…
— Я не скрою от тебя, что тетушка имеет в Москве большие связи, она даже пользуется некоторым влиянием в Петербурге…
Он остановился. Дарья Николаевна вскинула на него гордый взгляд.
— Что могут поделать ее связи и влияние против брака взрослого человека с независимой девушкой-сиротой…
— Так-то оно так, но люди злы…
— На злых надо быть злыми…
— А все-таки было бы лучше, если бы все обошлось мирком да ладком… — тихо проговорил Салтыков.
— Да оно верно так и будет… Похорохорится твоя генеральша, да и в кусты… Помяни мое слово…
— Хорошо бы это, ах как хорошо…
— Посмотрю я на тебя, Глебушка, какой ты трусишка, а еще мужчина, офицер… Стыдись…
— Это не трусость, Донечка, я просто не люблю свары и неприятностей, я враг всяких непрязненных столкновений с людьми…
— Ну, без этого, парень, на свете не проживешь… Однако, плюнем на это, давай-ка пить сбитень…
Дарья Николаевна захлопала в ладоши и отдала явившейся Фимке соответствующие приказания.
XXI
НЕУДАЧИ ГЕНЕРАЛЬШИ
Не прошло и недели, как случилось обстоятельство, окончательно убедившее Глеба Алексеевича не только в практической сметке, но прямо прозорливости и уме его невесты — Дарьи Николаевны Ивановой. Он постепенно за неделю убедился, что она права в том, что тетушка-генеральша «похорохорится, похорохорится, да и в кусты», по образному выражению Дарьи Николаевны, так как никаких ни с какой стороны не было заметно враждебных действий, и даже при встрече с родственниками, он видел только их соболезнующие лица, насмешливые улыбки, но не слыхал ни одного резкого, неприятного слова по его и его невесты адресу: о его предполагаемом браке точно не знали или не хотели знать — последнее, судя по выражению лиц родственников и даже просто знакомых, было правильнее.
Но того, что случилось в один прекрасный день, когда он сидел в столовой с Дарьей Николаевной и держал на руках моток шерсти, которую последняя усердно сматывала на клубок, Глеб Алексеевич положительно не ожидал. Среди царившей в доме тишины оба они услыхали страшный грохот въехавшего и остановившегося у крыльца экипажа.
Глеб Алексеевич даже вздрогнул, а Дарья Николаевна со свойственной ей резкостью, воскликнула:
— Кого это черти во двор занесли… Верно по ошибке вкатили, ко мне некому…
Вбежавашая почти в ту же минуту Фимка рассеяла их недоумение и, лучше сказать, повергла их в еще большее.
— Матушка-барышня, сама енеральша приехала, сама!..
— Какая генеральша такая? — вопросительно крикнула на нее Дарья Николаевна.
— Сама енеральша… ихняя… баринова тетушка… — путалась от волнения Фимка.
Если бы удар грома разразился из безоблачного неба над головой Глеба Алексеевича, на него бы не произвело это такого ошеломляющего впечатления, как только что услышанное известие. Не поверила ему в первую минуту и Дарья Николавена.