Мадам

Четвертым членом семьи был беззубый маленький терьер Дадли, коего мадам Гордон пестовала и кормила, будто малого ребенка.

Наверное, я ей сразу же не понравилась. Я старалась вести себя естественно и непринужденно, а вот ее отношение ко мне явно было насквозь фальшивым. По правде говоря, я и сама не слишком-то старалась как-то ей потрафить, особенно когда в ответ на ее плохой французский я отвечала на классическом языке Корнеля.

И все-таки я пыталась сохранить с родителями Карла хорошие отношения, ведь я должна была стать их невесткой.

Уже три месяца я находилась в Америке и все еще не была замужем, хотя и продолжала жить с Карлом. У меня уже истекал срок визы, и я высказала ему свое беспокойство: если мы в ближайшее же время не поженимся, мне придется уехать. Но Карла это совсем не волновало:

– Найди работу в каком-нибудь консульстве и попроси дипломатическую визу.

Я так и сделала, потому что к тому времени деньги у меня уже кончились.

Вскоре после моего приезда в Нью-Йорк я поняла, что тот Карл, которого я знала в Южной Африке и который тратил деньги не считая, оплачивал все за счет фирмы. Нынче же речи не заходило ни о богатых обедах, ни о подарках. Карл оказался настолько мелочным, что даже не платил по моим счетам из прачечной. Он еще тратился на еду и квартиру, но за все остальное должна была платить я. Как-то он буквально рассвирепел, узнав, что я отправляю деньги своей семье.

– Карл, – заявила тогда я, – родители дали мне прекрасное воспитание. Я изучала музыку, говорю на семи языках и объездила всю Европу. Это все благодаря им. Они для меня сделали все, что могли, и сейчас, когда из-за болезни отца дела дома совсем плохи, я их не брошу.

И впредь я по-прежнему отправляла им часть своей недельной зарплаты.

Меня немало огорчало и то, что Карл оказался законченным антисемитом. Между тем его мать была крещеной еврейкой, и Карл всячески пытался скрыть свое происхождение.

Он даже вступил в члены нью-йоркского Атлетик-клуба, имевшего репутацию места, где собирались антисемиты. Однажды он повел меня туда на соревнования по фехтованию и заставил спрятать медальон в форме шестиконечной звезды.

– Убери ты его под свитер, – шептал он, – и никто не скажет, что ты еврейка. Ты ведь совсем не похожа.

Приглашая кого-нибудь на обед, он заставлял меня прятать то, что мне было очень дорого. Особенно он ненавидел очень ценную медную менору, подарок родителей и единственный дорогой для меня предмет в этой стране.

Последнее, что он делал перед приходом гостей, это проверял, убрала ли я менору:

– Спрячь этот подсвечник в ящик, – говорил он, а для меня это в общем-то, означало положить туда же и свою гордость…

Уже полгода я прожила в США, а мы с Карлом все реже и реже заговаривали о свадьбе. Я даже не рисковала об этом упоминать, иначе, пожалуй, он бы взвыл. Наша жизнь продолжала основательно действовать мне на нервы, я понимала, что пора уже и обосноваться по-настоящему. Весной, прогуливаясь в Центральном парке, я много раз видела беременных женщин, супружеские пары с детьми и очень завидовала им. Они смогли создать настоящие семьи, а я? Сожительница Карла… А ведь мне так хотелось иметь от него ребенка! Он наверняка был бы очень красив, с прекрасными глазами своего отца и так же силен. Сначала я хотела мальчика, потом девочку. Иногда в порыве страсти Карл говорил мне:

– Милая, не ставь сегодня свой колпачок, я хочу, чтобы у нас был ребенок.

Я не слушала его. Хотя мне и очень хотелось ребенка, но сначала я хотела выйти за него замуж. О том, чтобы забеременеть и хоть этим воздействовать на Карла, не могло быть и речи, и вообще, как только я заговаривала о свадьбе, он резко отвечал:

– Да не дави ты на меня!

Открыла я еще кое-что, о чем даже не подозревала: оказывается, Карл только что официально развелся со своей первой женой.

Ну, а что касается его страстных любовных признаний, то цена им была грош. Я легко убедилась в этом недели через две, когда у меня случилась задержка месячных. К врачу я еще не ходила, только сказала Карлу, что меня подташнивает.

Он аж покраснел от бешенства и заорал, что терпеть не может, когда его к чему-то принуждают. Он настаивал на аборте. Ну, а я бы никогда не убила человечка, уже жившего во мне, тем более, что его отцом был мужчина, которого я любила и за которого собиралась замуж.

Карл ругал меня последними словами. Я вбежала в ванную, схватила пригоршню таблеток снотворного и разом проглотила.

Когда я вернулась в комнату, он продолжал браниться. Отвечать я не могла, так как уже почти ничего не соображала. Смутно помню, как вышла на балкон, перегнулась через перила и далеко внизу увидела Манхэттен. Он, словно черная, застеленная бархатом кровать, притягивал к себе, обещая вечный покой.

Карл, наконец, понял, до чего довел меня, и удержал от последнего шага.

– Возьми себя в руки, Ксавьера! – кричал он. – Я же люблю тебя. Не поднимай скандала!

Пока он втаскивал меня обратно, я вдруг отчетливо осознала: если я все-таки прыгну, мама останется совсем одна!

«Твой отец вот-вот умрет, – сказала я себе, – а у тебя нет ни братьев, ни сестер, которые могли бы поддержать маму. А ведь это единственный человек, который тебя действительно всегда любил. Нельзя умирать, надо жить, жить, жить!..»

На следующий день я проснулась только к вечеру. Карл был уже дома. Он принес букет красных роз и старался быть таким же нежным, как прежде.

Пытаясь вымолить прощение, он пригласил меня провести уик-энд в родительском загородном доме в Хэмптоне. Если бы он предложил провести несколько дней в тюрьме, это было бы не хуже. Я согласилась лишь потому, что он хоть как-то пытался сохранить наши отношения. Но только сама мысль о его матери уже вызывала во мне тошноту. Кроме того, не было сомнений, что эти чувства взаимны.

Низость его матери в эти дни перешла все границы. Она прекрасно знала, что мы с Карлом живем вместе уже больше полутора лет, и, значит, слишком строгое соблюдение внешних приличий не имеет никакого смысла. Однако, очевидно из вредности, она разместила нас не только в разных комнатах, но еще и на разных этажах. Она даже запирала на ночь свою проклятую шавку в комнате Карла, чтобы та поднимала лай всякий раз, когда я войду или выйду. Но и это не все: эта женщина, прожившая всю жизнь в Манхэттене, позволяла себе в два часа ночи входить в комнату сына, чтобы спросить у него телефонный код Нью-Йорка!

Словом, если бы закон разрешал матерям выходить замуж за сыновей, то она ни секунды бы не колебалась. У Карла тоже был развит довольно сильный эдипов комплекс, но основывался он не только на чувствах. Мать как-то пригрозила лишить его наследства, а сама мысль, что он не сможет завладеть ее деньгами, чуть было не вызвала у Карла сердечный приступ.

Как я и предполагала, жизнь в их доме оказалась невыносимой. Я все время старалась лишний раз не попадаться на глаза будущей свекрови, дабы не спровоцировать какой-нибудь дикой сцены. Отец Карла на уик-энд не приехал, предпочел отправиться на рыбалку, и я сильно подозреваю, что он всегда стремился держаться как можно дальше от постоянной болтовни жены. Дни напролет я проводила за роялем, ведь я двенадцать лет изучала классическую музыку, и музицирование неизменно доставляло мне большое удовольствие.