Мадам

Сначала он дает ей понять, что ему можно доверять (демонстрируя свою враждебность к народной демократии), а затем пресмыкается, как собака. Крапает заумные сочинения, чтобы она могла побахвалиться перед своими хозяевами; упражняется в красноречии, чтобы покрасоваться перед иностранной комиссией; заучивает наизусть стихи, чтобы блеснуть «эрудицией»…

Ему не пришлось долго ждать признания и иудиных сребреников.

Для начала в качестве доказательства полного доверия она вручает ему ключ… от своего кабинета! Затем — пропуск на снобистские сходки, где расточаются похвалы в адрес буржуазного искусства. И вот час пробил! По ее рекомендации его принимают в шпионскую школу в Туре. Именно туда они вместе и направляются, готовясь нелегально перейти границу.

Вот такая картина, товарищи. Теперь вы все знаете. Мы сорвали маску с истинного лица этой романтической парочки, этих перекрашенных лисиц, брызжущих ненавистью и смертельным ядом на нашу партию и правительство…

Из строя разбойников выходит Кароль Брода и, будто солист в хоре, начинает говорить стихами:

— Что с ними сделать? Пустить на свободу? Или обрушить насилье и гнев? —

И подобно Владиславу Броневскому на митинге на шахте имени Домбровского, обращается к собравшимся:

— Вы, кто готовит реформу в колхозах, Ваше решенье! — НАСИЛЬЕ И ГНЕВ! —

отвечают в унисон «красно-черные», высоко поднимая кулаки.

И Кароль Брода читает мне приговор:

— За их гордыню, за диссидентство, За священную кровь наших ран Мы их казним без сожаленья По директиве: «No passaran»!

— А с ней что? — спрашивает Куглер, указывая на Мадам, будто решая, как продолжить сцену.

И пока он произносит эти слова, с ясного, чистого неба медленно опускается «Люси» — Люсиль Ружогродек, одетая и загримированная под Долорес Ибаррури, и своим чувственным голосом произносит приговор, указывая на банду разбойников:

— Одно нужно ей наказанье, Чтобы наши пареньки, Как голодные волки, Подхватив ее руками, Растянули на земле И наигрались бы вполне.

В ответ на ее слова Куглер медленно поднимает молот и, скрестив его с крюком, произносит священные строки народной поэмы, искажая и опошляя текст:

— Вот, ребята, слушайте и разумейте, Знайте, я так всем повелеваю, Кто с нами не согрешит ни разу, По моему приказу На Запад мы не отпускаем! [208]

Я понимаю, что это конец. Еще мгновение, и я увижу то «самое ужасное, что можно увидеть на земле». И решаю действовать.

— Ты можешь меня убить, — с вызовом говорю я ему, — но никогда не победишь. Я сильнее тебя. — И вижу, что мой демарш возымел действие, потому что Куглер посинел от бешенства.

208

Пародия на «Дзяды» А. Мицкевича. (Примеч. пер.)

— Сейчас проверим! — кричит он, попавшись на удочку. — Мефисто, шахматы!

И вот услужливый Мефисто расставляет фигуры и пешки.

— Минуточку! — останавливаю я его. — Сначала обговорим условия. Реванш за красивые глаза? Так не пойдет!

— На что же ты хочешь играть? — спрашивает Куглер.

— На Викторию, — отвечаю я.

— На что?! — на его лице появляется недоумение.

— На нее, — спокойно говорю я, указывая кивком головы на Мадам. — Если выиграю, она моя.

— Пусть будет по-твоему, шут гороховый, — заливается он издевательским смехом. — Вот у тебя получится! — и сгибает руку с крюком похабным жестом.

Играем. Я получаю преимущество и извлекаю из этого ощутимую пользу. Вскоре на доске остаются только короли и две мои белые пешки. Я вздыхаю с облегчением. Победа! Теперь уже только вопрос времени. Буквально несколько шагов. Я спокойно двигаю пешку с седьмой горизонтали на восьмую и меняю ее на ферзя.

— Шах, — начинаю я атаку.

— И мат! — кричит Куглер, сбивая моего короля своим.

— Это неправильный ход, — с сознанием собственного превосходства заявляю я. — Это тебе не блиц.

— Нужно было сказать об этом до начала игры, — издевательски вежливо говорит Куглер и широко разводит руками (то есть серпом и молотом).

Я с криком бросаюсь на него:

— Ты — мерзавец! Сволочь такая! — Но мой голос заглушает какой-то страшный пронзительный звук, раздирающий уши.

Свист «черни» в красных рубашках? Телефонный звонок Куглеру?

Нет, это будильник «Победа», поставленный на семь.

Я проснулся весь в поту.

THE DAY AFTER [209]

Реальность, в которую я вернулся, была не лучше кошмарного сна. Впрочем, в первый момент я даже сомневался, не продолжаю ли спать. События прошедшей ночи, которые произошли за время между киносеансом и фантасмагорией сна, тоже казались как бы потусторонними. Когда, однако, я пришел в себя и не мог уже сомневаться, что это действительно случилось, мне стало не по себе, если не сказать — просто плохо.

209

Следующий день (англ.).

Если данные, которые мне удалось получить благодаря Константы, я сравнивал с впечатлениями при высадке на поверхность чужой планеты, то сегодняшнюю информацию я мог представить себе как нечто наподобие тех знаний, которыми обладает геолог и шахтер в одном липе. Я спустился вниз, проник, будто через кратер вулкана, в глубины планеты.

И что это мне дало? Божественное всеведение? Превосходство? Наоборот. Привкус поражения. Страдание и безнадежность. Путь знаний оказался дорогой к погибели. Вместо того, чтобы найти живую воду, я оказался в геенне огненной.

Мне приходилось терпеть изощренные, многообразные пытки. Во-первых, меня жег стыд, раскаленный унижением. Но это еще только цветочки. Намного более острую боль я испытывал от осознания, что дело безнадежно: все то, что, казалось, давало мне какие-то шансы (разговоры, двусмысленности, ее благосклонность, симпатия), потеряло смысл, и нечем мне было утешиться; то, что, казалось, могло меня утешить, стало абсолютно невозможным. Но сильнее всего страдала израненная гордость, и не «мужская» (пострадавшая в столкновении с директором), а гордость разума или души в столкновении с сердцем и телом. Я надломился. Как Ипполит. «Поплыл по течению». Изменил уму и мудрости. Поддался страсти. Какое позорное падение!