Мадонна миндаля

И Бернардино, чувствуя комок в горле, мучительно сглотнул: да, и у Симонетты были такие же глаза! И он снова попытался представить ее себе столь же отчетливо, как эту святую, которую ясно видел сейчас на пустой стене. Для того чтобы начать ее рисовать, ему вовсе не нужны были столь подробные описания, и он стал быстрыми и точными мазками набрасывать лицо Урсулы, одновременно слушая рассказ Бьянки.

— Англичане разослали письма повсюду — в Ирландию, Шотландию, Уэльс, — прося всех рыцарей и представителей знатных семейств прислать ко двору Теонота своих дочерей в сопровождении служанок, которых следовало выбрать из самых красивых и благородных девушек страны. В итоге вокруг Урсулы собрались одиннадцать тысяч прекрасных девушек, и она на зеленом лугу близ серебристого ручья окрестила всех тех, кто еще не успел принять христианскую веру. А затем все эти одиннадцать тысяч девственниц направились в Рим, дабы посетить могилы святых, и путешествие их через заснеженные и обледенелые горы оказалось столь тяжким, что Господь послал шестерых ангелов, чтобы помочь им в пути. Наконец они спустились с гор и оказались в Италии. Первым делом они миновали великие озера нашей любимой Ломбардии, где белоснежные вершины словно глядятся в зеркальную поверхность вод, любуясь своим отражением. И вот наконец они добрались до Священного города. Туда же последовал и Конан, дабы под конец трехлетнего ожидания воссоединиться там с дамой своего сердца и получить благословение самого Папы Римского. Жених и невеста несказанно обрадовались, снова увидев друг друга, ибо Урсула, несмотря на первоначальное сопротивление браку с Конаном, все же успела в него влюбиться. А он, получив все необходимые наставления, принял христианскую веру и был крещен, поскольку искренне желал выполнить волю возлюбленной, и она приняла его всем сердцем перед алтарем Божьим.

И снова перед Бернардино ожила пустая стена, и он, глядя, как разворачивается у него на глазах только что описанная сестрой Бьянкой сцена, понимал, что такое счастье неизбежно влечет за собой смерть: казалось, над этой счастливой парой уже витает злой рок, как это и привиделось ему во сне нынче ночью. Вся радость их встречи и воссоединения вскоре должна была померкнуть, обратившись в смерть и отчаяние, как это произошло и с его собственной любовью к Симонетте ди Саронно. Бернардино уже понимал, что Конану и Урсуле не суждено быть вместе, и весь дрожал, испытывая мучительные сожаления, когда видел, как эти двое преклоняют колена перед знаменитыми христианскими святынями.

— Они вознесли молитву Всевышнему в храме Петра и Павла, — продолжала между тем аббатиса, — а затем отправились в Кельн, чтобы совершить паломничество по святым местам. Но варвары гунны, осадившие этот город, встревожились, узнав об их приезде, ибо понимали: если такое количество прекрасных странниц поселится здесь хотя бы на время, то девушки вскоре могут повыходить замуж и обратить в истинную веру своих мужей, а тогда вся эта местность станет христианской. И гунны напали на беззащитных пилигримов, расстреливая безоружных людей из смертоносных луков. Первым упал к ногам Урсулы принц Конан, пронзенный стрелой. А затем варвары, точно стая волков, набросились на нежных и прекрасных девственниц, и все одиннадцать тысяч белых агнцев были ими зверски убиты!

А перед глазами Бернардино проплывали сцены этого страшного избиения, которое тихим голосом описывала ему сестра Бьянка. Но тщетно искал он среди павших Урсулу, хоть и был уверен, что она непременно должна там оказаться. И на его вопрос о том, какая же судьба выпала святой, аббатиса ответила:

— Урсула во время этой страшной резни держалась на редкость храбро и мужественно. Ее красота и смелость сияли так ярко, что даже варвары ее пощадили, так что она оказалась единственной живой среди великого множества павших. Гунны схватили ее и отвели к своему царю, и он был настолько потрясен красотой и стойкостью девушки, что тут же предложил ей стать его женой. Разумеется, Урсула отказалась и сделала это с таким презрением и суровостью, что царь схватил лежавший рядом лук и одну за другой выпустил ей прямо в сердце три стрелы. Принцесса умерла мгновенно. Но впоследствии оказалось, что и Урсула, и ее одиннадцать тысяч девственниц все же победили смерть! Они стали известны всему миру благодаря своему мученичеству, а сама Урсула, утратив земную корону, обрела венец небесный. Она по-прежнему является святой заступницей для всех тех, кто гибнет от стрел, хотя в наши времена, боюсь, их стало даже слишком много. — И монахиня умолкла, явно рассчитывая, что Бернардино задумается над ее словами.

А художник, стиснув кулаки, пытался сопротивляться благочестивой морали этой истории и особенно ее «счастливой» концовке, завершившей неизбежную мученическую смерть несчастных девушек. До чего же он был глуп, надеясь, что Урсула могла выжить во время этой бойни! Ведь ее конец изображен на многочисленных фресках, которые можно видеть чуть ли не в каждой христианской часовне. И тут он вдруг вспомнил о Симонетте и о том, какое мужество та проявила не в бою, а в повседневной жизни. Как же гордо она держалась, когда заставила себя прийти к нему! Она, знатная дама, готова была любым способом заработать хоть какие-то деньги, чтобы спасти свой дом. А как стойко Симонетта держалась в церкви, когда все прихожане дружно ее осудили! Как она смогла, глядя прямо на него, отослать его прочь, когда все на свете, кроме законов святой церкви, казалось, требовало, чтобы они были вместе! Бернардино вспомнил, как Симонетта рассказывала ему, что пытается охотиться с луком, день за днем оттачивая меткость стрельбы, а в качестве мишени представляет себе тех испанцев, которые застрелили ее мужа. Знала ли она историю святой Урсулы? Молилась ли ей, главной защитнице от вражеских стрел? И, думая об этом, Бернардино одел Урсулу в белое с золотом платье и пурпурно-красный плащ. Волосы святой были скручены на затылке в тугой узел, но выпавшие из растрепавшихся кос золотисто-рыжие локоны лежали на щеках, красиво обрамляя нежное личико. Увлеченный работой, Бернардино не заметил, как сестра Бьянка ушла, и еще долго трудился после этого, и в итоге у святой Урсулы в одной руке оказался пучок стрел, а в другой — пальмовый лист. Его быстрая кисть также заставила святую устремить взор на странного краснокрылого ангела, порхавшего на расположенной ниже фреске. А под конец Бернардино нарисовал страшную стрелу с зазубренным наконечником, торчавшую из груди Урсулы. Глаза святой девственницы под тяжелыми веками, свойственными жительницам Ломбардии, продолжали смотреть спокойно, даже безмятежно, несмотря на то что пронзившая ее стрела должна была причинять ей невыносимые страдания, и она так склонилась над маленьким Илией, словно, умирая, понимала: будущее в детях. Затем, смешав белую и золотистую краски, художник водрузил на голову Урсулы райский венец — корону из тончайшей, словно лучики света, филиграни, украшенную геральдической лилией, а также изящными золотыми и серебряными кольцами. Интересно, думал он, а смогла бы Симонетта проявить подобное мужество во время такого сражения жизни со смертью? Его вдруг охватило ощущение нарастающей темноты, казалось, прямо на него опускается ночная тьма, уже окутавшая все вокруг, и он никак не мог стряхнуть с себя это ощущение. И тогда он слез со своего «насеста» и, неловко преклонив колена, опустился на холодный каменный пол. Впервые за долгие годы Бернардино начал молиться, запинаясь, с трудом вспоминая слова молитвы, борясь с непривычными интонациями. Он ни к кому конкретно не обращался — ни к одному из святых, ни к Святой Троице — Богу Отцу, Богу Сыну или Богу Святому Духу. Он просто истово молился, прося высшие силы, чтобы день, который мог бы потребовать от его Симонетты столь страшных мучений и испытаний, никогда не наступил.

ГЛАВА 34 ДЕРЕВО РЕБЕККИ

По настоянию Симонетты Манодората с сыновьями остались на вилле Кастелло. Она очень хотела, чтобы они чувствовали себя как дома, и, пользуясь вновь обретенным богатством, постаралась украсить их комнаты всевозможными испанскими вещицами, прежде всего кастильскими, какие только сумела найти в Павии, Комо и Лоди, разыскивая их на всех рынках и ярмарках, куда ездила продавать свой ликер «Амаретто». Манодората ни разу не заговорил с ней о Ребекке, и Симонетта ни слова о ней не спросила, сразу догадавшись — в тот злополучный день, когда он снова вернулся в Кастелло, — что Ребекки больше нет. Иафет был слишком мал, чтобы это понимать, и каждый день спрашивал, где мама, но его легко было утешить лакомством или лаской. Но старший из мальчиков, Илия, стал молчаливым и замкнутым, по ночам начал писать в постель, а потом просыпался с пронзительным криком и весь в жару. Симонетта видела, что Манодората слишком убит горем, чтобы утешать и развлекать маленьких сыновей, так что эту задачу она взяла на себя. Теперь она спала с ними в одной постели, чтобы Илия, проснувшись ночью, мог сразу найти ее руку и снова уснуть, так и не поняв в полусне, что это не его мать, не Ребекка.

Только к лету Илия начал понемногу оттаивать, снова стал улыбаться, и Симонетта даже как-то слышала его смех, когда он гонялся в роще за Иафетом. Она этому очень обрадовалась, но теперь ее куда больше тревожило то, что ее друг Манодората полностью сосредоточился на изготовлении и продаже «Амаретто», даже не пытаясь заглянуть в собственную душу и понять, что у него на сердце. Каждый вечер, окутанные светлыми сумерками жаркой летней поры, они сидели перед камином, попивая миндальный ликер и дружески беседуя о своем новом прибыльном деле. Порой Симонетте казалось, что Манодората вот-вот начнет с нею разговор о своей утрате, но он по-прежнему избегал этой темы, а она никогда не заговаривала с ним о Бернардино. И так продолжалось каждый вечер. Они говорили лишь о делах, хотя оба думали только о мучительной разлуке с любимыми и были похожи на голубей с подрезанными крыльями, навеки лишенных возможности летать.

Как-то раз, когда Симонетта и Вероника торговали на рынке в Павии, к ним подошел незнакомец в черно-белых одеждах, поздоровался с Вероникой на иврите, а затем спросил у Симонетты, здоров ли синьор Манодората. Опасаясь ловушки, Симонетта отвечать не стала и вопросительно посмотрела на Веронику, она давно уже полностью полагалась на удивительное здравомыслие этой молодой женщины. Та утвердительно кивнула, и Симонетта осторожно ответила на все вопросы незнакомого еврея о Манодорате и его сыновьях. Затем тот задал еще несколько вежливых вопросов и с поклоном попросил:

— Передайте ему, пожалуйста, привет и наилучшие пожелания от Исаака, сына Абиатара из Толедо. Некогда я имел счастье называть его своим другом.

Симонетта снова посмотрела на Веронику и, получив ее одобрение, предложила:

— Почему бы вам, синьор, самому не сказать ему это? Приходите к нам, мы будем очень рады. Ведь он теперь живет с нами.

Исаак отправился вместе с ними в Кастелло и по пути рассказал Симонетте, в каком неоплатном долгу перед Манодоратой пребывают он и его отец. Симонетта, слушая сложную историю их ростовщичества и спасения от банкротства, в очередной раз подивилась сплоченности евреев и их готовности помочь ближнему. Когда к ней пришли нужда и беда, никто из соседей-христиан не пожелал протянуть ей руку помощи, помог ей только еврей, причем не только помог, но и подарил свою дружбу.

Окончательно она убедилась, что внутреннее чутье ее не обмануло, когда два старых друга обнялись на пороге ее дома. После ужина Симонетта постаралась пораньше уйти к себе, чтобы дать мужчинам возможность спокойно поговорить наедине. Она очень надеялась, что Исаак сумеет разговорить Манодорату и тот наконец обретет хоть какое-то утешение, рассказав другу о том, что случилось с Ребеккой.

Исаак так и остался на вилле Кастелло. Симонетта сразу заметила его ученость и предложила ему стать наставником у мальчиков, сочтя вполне разумным, чтобы они, учась у еврея, не только получили хорошее образование, но и глубокое знание священных иудейских текстов. Да и ее собственные познания весьма расширились, особенно когда Илия стал вместе с нею читать всевозможные легенды и притчи. И каждый раз она дивилась тому, сколь различны и в то же время схожи эти две религии — иудейская и христианская. Когда лето сменилось осенью с ее яркими, желто-красными тонами, семейство Манодораты начало наконец понемногу отогреваться, оттаивать. Даже сам Манодората стал выглядеть не таким убитым и замкнутым. Кроме того, Симонетта с радостью наблюдала за тем, как расцветает дружба между Исааком и Вероникой. Впрочем, может и не только дружба. И вот наступил тот незабываемый день, когда Илия, страшно возбужденный, вбежал в кухню, чтобы показать Симонетте красную ящерицу, которую поймал в саду и которая теперь испуганно застыла у него на ладони — лишь ее маленький язычок так и мелькал, делая ящерку похожей на крошечного дракона. Илия даже не заметил, как в пылу «охоты» назвал Симонетту мамой, и она внешне никак на это не отреагировала, даже слегка поругала мальчика за то, что тот нанес грязи своими башмаками, но сердце ее сладостно заныло. Она порывисто прижала Илию к себе, понимая, что вырвавшееся у него слово «мама» было не таким уж случайным. И действительно, Илия вскоре только так и стал называть Симонетту, а вслед за ним, естественно, так называть ее стал и младший Иафет. Симонетта с тревогой посматривала на Манодорату, когда тот слышал, как мальчики ее называют, но по его глазам ничего прочесть было невозможно. Впрочем, он не произнес ни слова упрека и ни разу не поправил своих сыновей. Симонетта несказанно обрадовалась этой новой любви, снизошедшей на нее, точно с небес. Она никогда и не думала, как много могут дети значить для нее, оказалось, что ее любовь к этим мальчикам способна заполнить даже ту невероятную пустоту, что с некоторых пор воцарилась в ее осиротевшей душе. Прежде она полагала, что впоследствии непременно создаст большую семью и заполнит этот старинный дом множеством детей, которых будет очень любить и которые, соответственно, будут любить ее, Симонетту. Она, правда, думала, что это будут ее родные дети, плоть от плоти ее, но теперь начинала понимать, что понятие «семья» — это не только кровные узы, а нечто гораздо большее.

И все было хорошо, пока у них в доме не появился булочник из Саронно, который принес хлеб, булочки и сладкое печенье. Желая отпраздновать второй урожай миндаля, обеспечивший им нынешнее процветание, Симонетта заказала ему всевозможные лакомства. Прошел ровно год с тех пор, как Манодората с мальчиками поселились в ее доме, и ей очень хотелось, чтобы в этот день они были особенно веселы и счастливы, хотя он мог принести им и весьма печальные воспоминания. Манодората работал в миндальной роще и сразу же узнал булочника, когда тот проезжал мимо. Да и как ему было не узнать этот нос картошкой и этот глаз с бельмом — он ведь сам видел, как мародер копался в пепле Ребекки в поисках драгоценностей! К сожалению, Манодората всматривался в лицо булочника несколько дольше, чем нужно, и не только не отвел сразу глаза, но еще и посмотрел негодяю прямо в лицо ледяным взглядом, полным презрения, хотя впоследствии не раз проклинал себя за это. Тревога охватила его уже в тот момент, когда булочник, поспешно развернув мула, поехал прочь. Манодората, правда, был без мехового плаща и одет был не в дорогие одежды из бархата, а в обычный крестьянский наряд — красную шапку, длинную рубаху и узкие синие штаны, — как и все остальные сборщики урожая. Да и его золотая рука была спрятана под перчаткой, но он все равно сразу понял, что проклятый булочник его узнал.