Магнат Пушкин

На борт корабля все поднялись с почтением — не как на просто деревянную посудину, а как на боевую единицу военно-морского флота. Мария Фёдоровна заняла одну из лучших кают, Николай Павлович предпочёл остаться на палубе, наблюдая за тем, как матросы сворачивают последние канаты. Екатерина Дмитриевна следом за великим князем отказалась покидать палубу, и была рядом — то задавая вопросы о парусах, то записывая что-то карандашом в свой блокнот.

Когда последний трап был убран, и команда получила приказ, «Севастополь» медленно, но уверенно двинулся вперёд. Море встретило нас ласково — ни единой серьёзной волны, ни намёка на непогоду. Только золотистые блики на воде, да крики чаек над головой.

Выйдя из бухты в открытое море, мы направились к Ялте. Не к городу — его пока не существовало в полной мере, а к месту, которое должно было им стать. Тому участку земли, что Императрица любезно пригрозила мне предоставить, и который теперь ждал своего часа.

Адмирал Грейг послал с нами одного из своих офицеров — капитан-лейтенанта Конотопцева, человека с резкими чертами лица и внимательным взглядом. Он должен был оценить перспективы порта в Ялтинской бухте и доложить своё мнение в Севастополь.

— Если вы хотите создать у Ялты что-то серьёзное, — говорил он мне, когда мы стояли у борта, — Вам понадобится не только дорога и дом. Нужна связь с флотом, защита от штормов и возможность принимать суда. А для этого — мол, склады, маяк и, возможно, даже фортификация.

— Значит, начнём с мола, — улыбнулся я. — Остальное построится потом.

Не факт, что строительством порта займёмся сразу же по прибытию, но не зря же я с собой в путешествие взял Макса с Колей. Я не думаю, что берег моря у Ялты песчаный, но в случае необходимости мы можем камни с галькой использовать.

* * *

Путь занял почти целый день. Сначала берега были суровыми, скалистыми, потом стали мягче, покрытыми зелёными рощами. А когда впереди показался узкий залив, в котором белели несколько рыбачьих хижин, сердце моё неожиданно замерло.

Вот она — Ялта. Ещё не знаменитая, и не украшенная дворцами, но уже моя.

Шхуна вошла в бухту с величавым поклоном волн, будто сама понимала важность момента. Мы высадились на каменистый берег, где меня уже ждал мой участок, огороженный лишь воображением царских чиновников.

Я сделал несколько шагов вперёд, огляделся.

Слева — море. Справа — горы. Передо мной — пустынный берег.

Ох, и работы здесь предстоит, чтобы хотя бы самому не было стыдно здесь появляться, не говоря уже о прочих гостях.

Екатерина Дмитриевна подошла ко мне, вздохнула и тихо произнесла:

— Когда-нибудь здесь будет красиво.

— Здесь будет важно, — ответил я, без особых раздумий предложив ей руку.

— А какой здесь воздух, — наигранно глубоко вдохнул Великий князь, присоединившись к нам, и посмотрел на маму. — Что скажете, Ваше Императорское Величество?

Мария Фёдоровна слегка наклонила голову, как будто действительно пробовала воздух на вкус. Её дыхание замедлилось, лицо расслабилось — и на мгновение она перестала быть Императрицей, матерью Великих князей, вдовой императора. Она стала просто женщиной, стоящей у моря, где время течёт иначе.

— В Санкт-Петербурге, — сказала она наконец-то, — Воздух всегда немного сыроват. Он пахнет Невой, болотами и камнем. Там он холодный даже летом, будто не решается согреться до конца. Здесь же… здесь он тёплый, сухой. Пахнет солью, сухой травой, солнцем. И чем-то ещё. Чем-то древним.

— Свободой? — предположил Николай Павлович.

— Возможно, — сдержанно улыбнулась она. — Или хотя бы обещанием свободы. В столице всё связано: мысли, слова, движения. Дворцы давят камнем и величием, а улицы будто начерчены по линейке — ни шагу в сторону. Здесь же земля словно ждёт тебя. Открытая. Готовая принять любую дорогу, любой след.

Екатерина Дмитриевна вдохнула полной грудью и закрыла глаза.

— Я никогда не думала о воздухе так, как сейчас, — призналась она. — В Санкт-Петербурге я его почти не замечала. Только когда задыхалась от духоты в залах или чувствовала затхлость старых комнат. А здесь он живой. Как будто сам говорит с тобой.

— Это потому, что здесь нет шума города, — объяснил я. — Ни перестука каретных колёс, ни звуков тысяч ног, топчущих землю. Ни сутолоки, ни указов, которые висят в воздухе, как запах дыма. Здесь только ты, море и горы. И они не спешат ничего требовать.

Николай Павлович хмыкнул:

— Неужели вы думаете, что это надолго? Что это место останется таким? Вы ведь сами собираетесь строить здесь дома и дороги. Да и мы с матушкой, как соседи, тоже не дадим вам долго томиться в одиночестве.

— Конечно, — согласился я. — Но одно не отменяет другого. Даже если через несколько лет здесь будет город, сегодня этот тихий уголок ещё принадлежит только нам.

Стоит признать — ныне земли в окрестностях Ореанды ещё не полностью подчинены имперским порядкам. Они всё ещё оставались во владении местных татар, чьи семьи веками жили на этих склонах, словно сами являлись частью гор и морского бриза.

В моей истории судьба этого края начала меняться лишь в двадцать втором году. Феодосий Дмитриевич Ревелиотти, командир Балаклавского пехотного батальона, несший службу по охране южного побережья, усмотрел в этом месте не просто дикий край, а возможность. Поражённый великолепием ландшафта и примером адмирала Мордвинова с его Хорошей пустошью и Массандрой, он решительно приступил к делу и выкупил у местных владельцев участок между деревеньками Аутка и Гаспра.

Нужно признать, но Ревелиотти был не только офицером, а ещё и человеком с деловой жилкой. Он начал возделывать землю, разбивая виноградники, тем самым повышая её стоимость.

Через несколько лет земля сменила хозяина. Она перешла к Александру Григорьевичу Кушелеву-Безбородко — камергеру Императорского двора, человеку с деньгами отца, но с гуманитарным складом ума. Тот, в свою очередь, всего через год продал её уже самому Государю — Александру I. Пятьдесят тысяч рублей — такова была цена за право владеть кусочком Рая на берегу Чёрного моря.

Всё это было в моей реальности, а здесь и сейчас, как я уже и отметил, земля пока принадлежит местным татарам. Думаю, что подобное положение вещей ненадолго, если уж за дело взялся Императорский двор. Собственно говоря, мне нет дела, кто сейчас владеет Ореандой — хоть татары, хоть монголы — мне здесь пятьсот десятин сама Императрица-мать пообещала, и я её за язык не тянул.

А уж кого первым переселить в этот Рай на земле, я точно найду. Полно воинов — отставников на Руси. Ими и начну приобретённые земли заселять.