Мальчишник

…Вечером Сашка, Феликс и Вера сидели на стану вокруг костра и хлебали из мисок очищенную от пленок свежую икру. Феликс еще не остыл после рыбалки, нервно дергался, закатывал глаза, тряс узкой христосовской бородкой, вспоминал:

— Ах, какая была рыбина! Как на хвост вставала! Как леску рвала! Чудом в лодке усидел! А если бы вывалился, если бы не удержал в руках рогатку — ушла бы. О, я бы не пережил этого, утопился!

— Далеко не ушла бы, — успокаивал разволновавшегося художника Сашка. — У нас иногда рогатку нарочно в воду бросают, дают рыбе самой умучиться.

Феликс, не вникая в Сашкины слова, уже перескакивал на другое:

— Ах, так и тает, так и тает! В Москве ведь не поверят, что мы ложками хлебали свежую икру. Да я и сам себе не поверю. Хоть не уезжай отсюда никуда.

— Живите до зимы. Мне повеселее будет, да и помощники из вас хорошие, — улыбнулся Сашка и кивнул головой на белопенный, без единого раздавленного комарика полог, висевший на молодой березке; рядом, на других березках, сушились его портки, рубашки, носки — все это перестирала в их отсутствие Вера; подле костра стоял в закопченных ведрах ею же приготовленный ужин — суп со свиной тушенкой и макаронами, компот из сухофруктов.

— Хозяйка! — похвалил Сашка.

— Это она харч отрабатывает, — подмигнул Феликс. — А дома не упросишь и носовой платок выстирать.

— Как тебе не стыдно! — вспыхнула Вера.

— Шучу, шучу… Я тоже время зря не терял. Не веришь? Сейчас покажу.

Он смахнул с колен вылизанную до блеска миску и убежал к лодке. Вернулся с этюдником.

— Теперь ты не скажешь, что мало работаю, — говорил он, вытаскивая из ящика толстую пачку этюдов. — Половину Александру, половину тебе. Смотрите.

— Да ведь это я! — удивился Сашка, разглядывая верхний картон.

— Узнаешь? — радостно отозвался художник.

— Ну, как не узнать… И это опять я, — уставился Сашка на другой рисунок.

— Ты, ты!

— Хм, — засмущался Сашка. — Разве я так уж интересен, чтобы столько трудов на меня положить.

— Еще как интересен! — загорячился Феликс. — Я, может, с тебя целую картину напишу.

— Да на нее и смотреть никто не будет!

— Будут смотреть. И радоваться будут, что живут еще на земле такие сильные, такие щедрые и душевно здоровые люди.

— Ну, какой же я душевно здоровый? — грустно усмехнулся Сашка. — Волк затравленный…

— Вот-вот! — обрадовался Феликс. — Тебя здесь затуркали, а я напишу человеком. Напишу так, чтобы у каждого, кто увидит картину, появилось желание помочь тебе.

— Не надо мне помогать, — недовольно буркнул Сашка.

Но Феликс, не обращая внимания на его слова, продолжал горячить свою мысль:

— В этом-то и наш долг художников — всеми силами поддерживать маленького человека.

«Ах ты, Исусик! — не понравилось Сашке, что его обозвали „маленьким человеком“, — тоже мне крупный человек!»

Вера же смотрела на мужа с ласковой гордостью, будто тот черпал свои умные речи не откуда-нибудь, а прямо из ее сердца.

Феликс уже развивал новую мысль, только что пришедшую в голову:

— Да и почему же ты браконьер? Ведь ты не делаешь ничего такого, что бы не делали в свое время твои отцы, деды, прадеды. Как и они, ловишь семгу. Но им никто не запрещал. Тебе же вдруг запретили. Допустим, причина известна: население растет, и люди слишком навалились на семгу, рыбы стало мало. Но твоя ли вина, что ее мало?

— На словах-то оно, может, и так, — сказал Сашка и поднялся. — Вы тут ешьте, а мне надо улов обработать, пока не испортился.

Он спустился к лодке, вытащил на берег короб с хариусами и, присев на корточки у воды, принялся потрошить их.

Солнце уже закатилось, река померкла, но было еще светло. Впрочем, по-настоящему тут летом и не темнеет. По ночам только как бы серые крупинки в воздухе появляются.

Художник своими речами снова разворошил Сашкины мысли…

Дед, прадед, отец… Это их кровь переливается в его жилах, их кровь волнуется при плеске хариусов, их кровь любит через его глаза весь здешний мир — и кипящую быстриной и перекатами реку, и темный лес по берегам, и белые туманы над водой, и беззвездное летнее небо… Сашке вдруг вспомнилось, как осенью плывут по реке с верховий, из-под Урала, плоты с сеном, десятки плотов, сено на них туго умято и придавлено, как в возах, тяжелыми березовыми бастрыками; на глубоких и тихих местах плоты тащат на буксире моторные лодки, на перекатах толкают шестами мужики, повыскакивавшие из лодок; пройдут плоты, а потом еще долго стоит над рекой, кружа голову, густой и сладкий сенной настой.

Вспомнил Сашка про плоты и вдруг понял: не сможет он жить иной жизнью, никуда ему отсюда не уехать. Не видеть родной реки, не дышать привычным воздухом — все равно что вынуть из него живую душу и вставить заместо нее другую, пластмассовую, как, говорят, вставляют пластмассовые клапаны в сердце. И никакие большие деньги уже не помогут ему.

Так как же тогда быть? Что делать?

Да ясно же что: оставить семгу в покое, забыть про нее, как будто ее и вовсе не существует в реке. Не обручен же он с ней. Да и не впрок она ему: или на пропой, как в случае с вертолетчиками, или совсем задарма. Краденое есть краденое…

То-то бы удивился художник, узнав, в какую сторону направил он своими речами ход Сашкиных мыслей, а сам Сашка впервые за последние дни почувствовал себя легко и уверенно и уже радостно прикидывал в уме, как он после промысла перекатает вместе с Катей свою избенку, как пойдет к председательше… Если с ней по-серьезному, без шуточек да прибауточек, то не откажет в работе, баба добрая, да и Кате теткой приходится. Надо бы и с Дерябиным поговорить по душам. Все, мол, завязал, брат. Да не поверит… Ну, теперь-то пусть половит.

4

Спустя два дня гости отбывали.

Под берегом наготове стоял плот. Не тот «подводный», на котором они приплыли четыре дня назад, а другой, только что срубленный Сашкой из сухих еловых бревен. На толстых комлях зеленел свежий лапник — чтобы посидеть на сухом либо полежать. Тут же были пристроены рюкзаки, значительно огрузневшие по сравнению с их первоначальным видом, — гостеприимный хозяин не поскупился, отвалил на дорогу и сухарей, и сахару, и круп разных для варева.

На постройку плота ушло все утро. Теперь уже начинался день, пронзительно ясный, свежий, какие бывают только на Севере. Солнце отбеливало последние камни, потемневшие от ночной росы. Распрямлялись подсыхающие травинки.

Супруги стояли перед снаряженным плотом, поджидали хозяина, запропавшего где-то в лесу.

Наконец появился и он, неся на вытянутых руках две большие, в крупинках соли и влажные от рассола рыбины.

— Есть во что-нибудь завернуть? — спросил он, отпыхиваясь.