Маледикт

Промозглый утренний туман, обнявший улицы и пирс, протянул бледные завитки в укрытие Маледикта, размыл силуэт Ласта. Маледикта согревала ненависть, струившаяся через его сердце и мозг, и он радовался ей, радовался их с Ани общему гневу — гневу, который вытеснял все остальные чувства. Казалось, туман, прежде чем прикоснуться к чему бы то ни было, обмакивает свои медлительные, цепкие пальцы в чернильную беззвездную ночь. Маледикт покинул укрытие и шагнул на пирс, вглядываясь в крупное пятно с нечеткими очертаниями — фигуру Ласта; и за Маледиктом из переулка последовали тени, беззвучно расползлись по причалу, укрыли его запоздалой тьмой.

Разбойник, несмотря на все свои прыжки в сторону теней, оказался, увы, не готов к появлению Маледикта — с уже обнаженным и взметнувшимся клинком. Рост, мускулы — все показное, мельком подумал Маледикт, проскальзывая мимо заваливающегося наземь человека, из горла которого хлынула кровь. Лучше бы Ласт взял собаку: по крайней мере, можно было рассчитывать на ее предупреждающий лай.

— Ласт, — позвал Маледикт, оказавшись на расстоянии меча от графа.

Ласт мгновенно развернулся; одна рука впилась в черенок трости, другая в рукоять; глаза метались в поисках телохранителя. Не отыскав никого, Ласт повернул трость. Та издала щелчок, обнаруживая слабый блеск металла. Лицо Ласта не выразило удивления — лишь смирение и гнев.

— Это он навел тебя? Пусть так. Не рассчитывай, что легко от меня избавишься.

Вместо ответа Маледикт сделал выпад. Клинок зашипел, охваченный собственной жаждой крови; граф отразил удар тростью. Дерево раскололось, и внутри обнаружился меч.

Граф ударил, используя стальную сердцевину в качестве рычага, и вынудил Маледикта отступить, обеспечив себе миг для того, чтобы высвободить клинок из сломанных ножен. Маледикт, танцуя, нанес очередной удар; Ласт избежал его, круто повернувшись на каблуке. Граф позвал на помощь: зов поглотили черные туманы.

— Колдовство, — бросил Ласт, брызгая слюной. — Без него ты ничто. Ты не одолел бы меня без помощи богини.

— Она лишь удерживает остальной мир в отдалении, — сказал Маледикт, снова атакуя.

Меч вонзился в толстую ткань пальто. Ласт вздрогнул, потом резко запахнул пальто, пытаясь обезоружить Маледикта.

Юноша вцепился в свой меч мертвой хваткой, скользящим движением ушел назад; Ласт с молниеносной быстротой, заставившей Маледикта досадливо вскрикнуть, избавился от сковывающей движения одежды.

Перенеся вес тела вперед, граф ударил, метя в лицо Маледикту. Юноша увернулся, даже не сойдя с места, и в бешенстве сорвал с руки Ласта пальто, которым тот пытался воспользоваться как щитом.

В то растянувшееся мгновение юноше стало ясно, что граф Ласт оказался довольно умелым фехтовальщиком, которому вдобавок очень хотелось жить. Но Маледикт, темный и мрачный, двигавшийся так, словно он и сам был лишь клочком тумана, был просто одержим. Постепенно, удар за ударом, он шел к победе.

Темнота была такой плотной и абсолютной, словно морская пучина поднялась и захлестнула город. В ее черных объятьях мир Маледикта сузился до звона стали о сталь и хрипов, что вырывались из легких соперников. Не осталось даже места для ярости или триумфа; изящный бой, который вел Ласт, заставлял Маледикта испытывать лишь наслаждение физическими усилиями и захватывающее дух предвкушение крови. Темный меч скользнул сквозь туман словно призрак, устремился вперед и задел цель; Маледикт застонал от удовольствия, что прежде пряталось, свернувшись калачиком, где-то глубоко в животе, а теперь открыто дало о себе знать. Ласт выругался и нерешительно отступил, из его плеча сочилась кровь.

Туман донес до них приглушенные молитвы перепуганных моряков. Где-то поблизости графа звал кучер, но Ласта теснил меч Маледикта, и у него не хватало дыхания, чтобы откликнуться.

Наконец граф перешел в наступление; вместо коварного скользкого деревянного причала под ногами оказалась мощеная граница пирса и дороги, однако успех стоил Ласту ран на предплечье и бедре.

Лицо Ласта, искаженное отчаянным напряжением, разгладилось, на нем вдруг проступило дикое ликование: по чистой случайности кучер оказался в их круге. Маледикт, пританцовывая, отступил и сделал разворот — клинок вырвался из его руки и вонзился точно в грудь кучеру. Заряженный пистолет выпал из ладони несчастного на брусчатку с оглушительным ревом, полоснув малиновым светом пустоту. Удовольствие на лице Маледикта превратилось в гримасу ярости. Кучер намеревался помешать ему; есть ли еще желающие?

Ласт бросился в атаку, целясь острием меча в мокрый от пота крават на шее Маледикта; юноша увернулся как раз вовремя, чтобы сберечь шею, если не жилет и рубашку. Ткань лопнула: темная парча, светлое белье, плотный хлопок — все рассек один быстрый удар, обнажая белую, светящуюся, как луна, плоть юноши; на ключице расцвела и запеклась капелька крови.

Маледикт зарычал, почувствовав прикосновение тумана к обнаженной коже. Юноша был на расстоянии человеческого роста от тела кучера и от собственного меча; он рассвирепел не на шутку.

Бой продолжался слишком долго; каждая минута приближала Ласта к возможности отсрочить расправу. Наверняка выстрел кто-то слышал; хотя туман рассеивал звуки, в конце концов место поединка обнаружат. Уже теперь до Маледикта донесся женский крик — высокий, пронзительный визг, от которого у него скрипнули зубы. Ласт медлил, сбитый с толку; в тот самый миг, когда граф стряхнул с себя удивление и вернулся к битве, Маледикт одним длинным низким прыжком дотянулся до меча.

Клинок Ласта прошел на волос от резко пригнувшегося Маледикта, едва не задев плоть. И снова послышался звук рвущегося шелка: лента, которой были перехвачены волосы юноши, сползла ему на шею, давая понять, как близко просвистел вражеский удар; но труп кучера и его собственный меч были уже рядом. Пальцы Маледикта сомкнулись на рукояти, окаймленной острыми перьями гарды; меч выскользнул из плоти и кости, словно человеческое тело было другим эфесом, за который он зацепился.

Маледикт замотал головой, отбрасывая с лица волосы, и принялся теснить Ласта к пирсу. Исход дуэли был предрешен: о нем говорили застывшая пустота в лице графа, страх в голубых глазах. Маледикт сделал молниеносный выпад, словно хищная птица бросилась на свою добычу; юноша видел теперь только горло графа. Ласт парировал в самый последний момент; сталь завизжала о сталь, отсекая ему ухо.

— Что ты такое? — выдохнул Ласт.

— Так вот что тебя тревожит? — засмеялся Маледикт, пытаясь взглянуть на себя глазами Ласта. Растрепанные волосы, затеняющие глаза, дикий оскал зубов, узкий красный язык, бледная кожа и нежная грудь, открытая ночному воздуху… Если бы Ласт был не таким законченным аристократом, он страшился бы меньше; но в его жизни женщины всегда являлись лишь игрушками и пешками. Эта же владела мечом — и, более того, дралась с ним до смертельного исхода; с такими графу не приходилось сталкиваться.

— Кто ты? — снова выкрикнул он.

— Чернокрылая Ани! — Имя вырвалось из горла Маледикта помимо его воли.

Ласт зашатался, и Маледикт вонзил меч ему в грудь, повернул клинок; крик, что издал граф перед падением, доставил юноше невыразимое удовольствие. Хлынула кровь, запузырилась над промокшей от пота рубашкой Ласта, вздувая ткань в своем стремлении вырваться на свободу. Если оставить графа, он все равно истечет кровью. Маледикт опустился возле него на колени, коснулся раны.

— Я ударил тебя в сердце или в легкие? Однажды ты тоже забрал у меня сердце.

— Я не стану умолять, — хрипло прошептал Ласт, разбрызгивая кровавую пену на губах.

— Я тоже никого не умолял, только от этого было не легче. — Маледикт поднес ладонь ко рту и носу, вдыхая горячий и острый запах крови. Он облизнул пальцы; кровь согрела ободранное горло, смягчила, но не утолила жажду.

Маледикт стоял, опьяневший от ярости. Этого было недостаточно. Юноша покачивался, размышляя, чей голод, чью жажду крови он сейчас испытывал. Ласт почти мертв, и через мгновение он довершит дело, его возмездие будет доведено до конца в крови и тенях. И все же Маледикт вовсе не чувствовал себя насытившимся, а в животе по-прежнему трепетали крылья.