Маленькое личико
Шрифт:
Малышка, в желтой шерстяной шапочке, завернутая в одеяло, лежит в коляске. Невольно вспоминаю, как мы втроем покупали эту коляску на следующий день после того, как я узнала, что беременна. Я не хотела искушать судьбу, но Вивьен решила отпраздновать событие, и все поехали в детский универмаг в Рондсли, где очень долго разглядывали, ощупывали и катали самые разные модели. В тот день мы все трое были счастливы. Вивьен даже позволила Дэвиду немного подразнить ее, заявив, что серьезного отношения заслуживают лишь простые старомодные образцы.
– Мам, традиции – это же не твой стиль, – подколол ее
– Где ты была? – Вивьен сжимает ручку коляски, которую мы в конце концов выбрали. В тот день свекровь, как всегда, настояла на своем. – Почему ты не сказала, что уходишь?
– Я просто немного проехалась. – На Дэвида я стараюсь не смотреть, словно он для меня уже умер.
Пару секунд я и впрямь желаю ему смерти. Я, наверное, никогда не смогу оправиться от тех унижений, что натерпелась от мужа, да и в его памяти они, наверное, засели так же глубоко, как в моей.
Кажется, Вивьен не поверила мне.
– Я собиралась погулять с малышкой по саду. Не хочешь с нами?
– Да, конечно.
Как здорово! В «Вязах» огромный сад. Я проведу с девочкой добрых полчаса, а то и больше.
– Сама покатишь? – спрашивает Вивьен.
– Конечно! Спасибо.
Смотрю на Дэвида: он взбешен. Я борюсь с искушением улыбнуться ему. Дико признаваться, но с сегодняшнего утра я в глубине души наслаждаюсь его страданиями.
– А Дэвид отнесет в дом твою сумочку, – распоряжается Вивьен.
Скидываю сумочку с плеча, Дэвид грубо вырывает ее и скрывается в доме.
– Ну, пойдем.
Вивьен выпускает ручку коляски, уступая мне место. Я качу коляску по траве, сердце скачет от радости. Я готова плакать от счастья, хотя для любой другой матери это вполне обычные вещи.
– Что с тобой? – спрашивает Вивьен. – Ты чем-то расстроена?
– Просто думаю… Это здорово, но… Я полюбила Личико, но хотела бы катать сейчас своего ребенка.
Я смахиваю слезу. Вивьен отворачивается, и я чувствую, что она пожалела о своем вопросе.
Мы идем мимо старого сарая к огороду.
– Ты не стала спорить насчет сумочки, – замечает Вивьен. – Тебе ведь не нужна эта обуза, верно?
Я удивляюсь.
– Для прогулки по саду? Нет.
– Наверное, тебе пока не понадобятся деньги, записная книжка и все остальное. Ты должна сперва поправиться. Надо побольше отдыхать, чтобы поскорее выздороветь. Ключи от машины у тебя тоже в сумке?
Я киваю, в ужасе от ее новой каверзы.
– Тогда я пока заберу их у тебя и положу на кухонный стол – на видном месте… Ты еще не совсем здорова, чтобы выезжать в одиночку.
– Вы опекаете меня, как ребенка, – шепчу я.
– Только из наилучших побуждений, – отвечает Вивьен. – Почему ты так боишься за свои вещи? Я заметила, во время беременности ты и дома не расставалась с сумочкой, будто пассажирка в трамвае, что опасается, как бы не стащили кошелек.
Получается, пока я носила Флоренс, Вивьен записала меня в параноики. Я и впрямь часто ходила по дому с сумочкой, с блокнотом и ручкой или с книжкой, которую в тот момент читала, но я всего лишь хотела иметь их всегда под рукой. «Вязы» – огромный дом, а к концу срока я стала такой тяжелой и неуклюжей, что всячески
старалась избежать излишней беготни.Я понимаю, что спорить бессмысленно. Пятница наступит совсем скоро. Она начинается в четверг ночью – ровно в полночь. Мы идем через выгон к реке. Я наклоняюсь, чтобы погладить нежную щечку малышки, и, не удержавшись, раздраженно заявляю:
– Я не отдам сумочку и ключи. Не хочу, чтобы они лежали на кухне.
Вивьен вздыхает:
– Элис, мне жаль, что приходится об этом говорить…
– Что такое? – спрашиваю я встревоженно.
Неужели они с Дэвидом не все отняли? Разве у меня осталось что-то еще? Ничего, кроме дурацкого диктофона, что до сих пор лежит в кармане брюк. Я только сейчас о нем вспомнила.
– Вчера, вернувшись домой, я обнаружила ванную в совершенно безобразном состоянии. Другого слова не подберу.
Я вспоминаю события того утра, и у меня горит лицо, но я все равно не понимаю, о чем толкует Вивьен. Я драила ванну на коленях, пока она не засияла.
– Вижу, ты поняла, о чем я.
– Нет, я…
Вивьен останавливает меня жестом:
– Не желаю вникать в подробности. Я все сказала.
От изумления кружится голова: рушатся все мои представления о жизни. Мне нужно выплеснуть ярость, и я стискиваю ручку коляски так, что белеют костяшки. Незачем додумывать картину, о которой говорит Вивьен, чтобы прийти к очевидному выводу. Как Дэвид опустился до подобной гнусности?
– Когда я уходила из ванной, там было чисто, – шепчу я, умирая от стыда.
– Элис, мы обе знаем, что это не так, – терпеливо возражает Вивьен, и на миг мне кажется, будто я и впрямь тронулась умом. – Твоя болезнь явно серьезнее, чем я думала. Признайся, ты просто не ведаешь, что творишь. Ты никак не похожа на человека, способного управлять собой.
Я сглатываю и киваю. Если соглашусь, что больна, Вивьен станет мне доверять. Ей выгоднее, чтобы я была не в своем уме.
– И еще я нашла твой телефон в ванной – в шкафу под стопкой полотенец. Ты хотела его спрятать?
– Нет, – шепчу я.
– Не верю, – говорит Вивьен. – Элис, ты должна посмотреть правде в глаза: ты больна.
У тебя тяжелейшая послеродовая депрессия. – Она гладит меня по плечу: – Здесь нечего стыдиться. У каждого из нас бывают моменты, когда мы нуждаемся в заботе. А тебе, сравнительно с другими, повезло: ведь присматривать за тобой буду я.
28
Чарли с Саймоном сидели на большом зеленом диване, заляпанном белесыми пятнами. Они приехали к чете Рэев, Моне и Ричарду (в прошлом – Фэнкорту). Семья занимала половину двухэтажного коттеджа на широкой, обсаженной деревьями улице в городке Гиллингем в графстве Кент. Позади у детективов была мучительная дорога, натянутый вежливый разговор, но Чарли, по крайней мере, не донимала Саймона злобными замечаниями.
Напротив Саймона, в кресле с высокой спинкой и сальным следом на подголовнике, сидел мальчуган в школьной форме – бордовом джемпере и черных брюках. Парень жевал бутерброд. Рыжеватые волосы растрепаны, и веет казенным запахом, что напомнил Саймону начальную школу «Горз-Хилл», куда он сам ходил в семидесятых.