Малой кровью
Шрифт:
Полковник посмотрел на карту. Пропавшая разведгруппа должна была угодить в переделку где-то здесь. Исходя из примерной скорости движения и последнего пеленга, который взял мозгозвон. Плохо то, что в группе только Пилипенко мог отвечать мозгозвону, остальные были глухие, как полосатые тюфяки. И то, что мозгозвон не засёк момента смерти, говорило об одном: эта самая смерть наступила мгновенно. Пуля в лоб. Или – что невероятно, но нужно принимать в расчёт – в затылок…
Двое в группе были гвардейцами герцога, неотёсанные ребята, их взяли за знание местности. И чтобы двое этих положили троих наших? В страшном сне не приснится.
Другой вариант – Серёгин и Санчес сговорились и дезертировали. Этим положить троих в полсекунды – раз плюнуть. Что тот головорез, пробы негде ставить, что другой. А смылись… да чёрт их знает, почему. Чапы – или кто за ними стоит (а кто-то стоит, теперь никаких сомнений) – предложили больше денег. Не золото, а бриллианты. Или что-то ещё.
Кто-то здесь же, в замке, и предложил…
Но почему-то полковник знал, что на самом деле всё обстоит как-то совсем иначе.
В конце концов, ребят попросту могли ждать. Что в замке были шпионы, он не сомневался. Герцог по его требованию уже менял всю прислугу, но, скорее всего, среди новых тоже были шпионы – заготовленные заранее. Проклятая страна… Попали в засаду… и это тем более вероятно, что вчера на военном совете обсуждали, а не послать ли к объекту, обозначенному на карте как «Сахарная голова», не разведку, а сразу штурмовую группу. Но этот герцог, перемать-перемать-перемать… А жаль. Получалось куда как изящно: по-тихому отдать уже ненужный и, в общем-то, обречённый збмок – проскочить за спинами ликующих победителей и разнести к чёртовой матери эту «Сахарную голову». Потом, не задерживаясь – марш-бросок к морю… и вот только грызли невнятные сомнения: а не ложный ли это объект, не приманка ли?
Уж слишком старательно её подсовывали…
Полковник встал и с хрустом потянулся. Поздно гадать, момент упущен, данных разведки нет – и, скорее всего, уже не будет. Продержимся день, а там…
Не будем загадывать.
Он вышел на парапет донжона. Вид отсюда открывался исключительный. Даже не взглянув на флюгер и не подходя к стереотрубе, он понял, что и сегодня всё начнётся с бомбёжки. Особого ущерба она не принесёт, но здорово потреплет нервы – потому что все ждут, что вот-вот полетят бомбочки с каким-нибудь ипритом. Или чем похуже.
Опять с осиными гнездами, например…
Бомбили с больших воздушных змеев, и поначалу солдаты только ржали. Потом перестали ржать. Сбить змей оказалось исключительно трудно, и при самом ураганном огне редко когда один-два падали или, оторвавшись, улетали по ветру. А их порой было в небе сотни полторы.
Бомбочки поднимались к ним по леерам, влекомые парашютиками. Потом отцеплялись.
За утро на замок падало полторы-две тысячи маленьких трёхсотграммовых бомб. И – снимали, снимали, снимали свою жатву.
Неделю назад полковник приказал не стрелять по змеям – слишком огромен оказался бесполезный расход патронов. Запас которых велик, но конечен.
Если бы были миномёты… накрыть лощину, где укрываются пилоты и бомбардиры – и ага. Но миномётов не было.
Много чего не было. Надёжной связи, например.
Или – понимания происходящего…
Потом, сказал он себе.
Появились первые змеи – пока ещё далеко и невысоко, мотаемые из стороны в сторону завихрениями воздуха. Издевательски раскрашенные в яркие цвета.
Тем временем по гребню стены побежали сержанты – проверить, приободрить, дать подзатыльник при надобности. Два километра стены,
шестьдесят два ствола. Пулемётчики, гранатомётчики попарно в башнях и бастионах, так что простые стрелки – один на каждые пятьдесят метров.И сорок семь гвардейцев герцога плюс сам герцог – в подвижном резерве. Если – а вернее, когда – чапы переберутся через стену…
Отобьёмся.
Уж сегодня-то точно отобьёмся.
Он был почему-то абсолютно в этом уверен.
Глава третья
Жизнь всегда делится на две неравные части: до и после. До замужества и после. До выпускного и после. До встречи и после…
И хорошо тем, у кого «после» лучше, чем «до».
Начал накрапывать дождь. До дождя и после, иронически подумала она. До дождя было лучше. В смысле – лучше видно. А сейчас… Она приникла к прицелу. Нет, терпимо.
Получается, дождь не в счёт.
…А ещё бывает – до предательства и после.
И ещё бывает – когда предают тебя и когда предаешь ты. И тут уже не разобраться, что противнее. Нет, хуже: омерзительнее.
Несовместимее с жизнью.
Которая всё равно делится этим на две неравные части…
Мокрый ручеёк подобрался под живот. Оказалось приятно. Может быть, соберётся лужа. Провести последний час своей жизни в тёплой луже. Значит ли это – вернуться к истокам?
А если к истокам, то к каким именно: к собственному младенчеству или к тем зелёным тварям, которые первыми выбрались на сушу, ковыляя на плавниках, медленно превращавшихся в лапы?
Впрочем, чёрт его знает, как оно там на самом деле было. Но наверняка не так, как написано в учебниках. Потому что те, кто писал учебники, тоже что-то для себя выгадывали.
Или что-то скрывали – заваливая ворохами слов прорехи в смыслах…
Дверь открылась, и Юлька (или Рита? – она порой переставала различать, где из них кто) напряглась. Указательный палец медленно лёг на спусковой крючок, большой – коснулся рубчатой пуговки предохранителя. Но из двери вышла маленькая девочка с цветком в горшке и встала на ступеньках, держа цветок на вытянутых руках. С крыши лились струйки, от них листья дрожали и подпрыгивали.
Уходи, попросила Юлька. Пожалуйста, уходи.
И девочка услышала. Поставила горшок так, чтобы на него попадал дождь, и вернулась в дом.
Прошлый раз сорвалось именно из-за таких вот девочек – он вышел в окружении детей, и Юлька не решилась выстрелить.
Потом она никак не могла простить себе этой мгновенной тошнотной слабости.
Она сняла руку с потёртой пистолетной рукоятки своего «зауэра-202» и несколько раз сжала и разжала пальцы. Крепко зажмурилась – до мерцающих пятен в глазах. Напрягла и расслабила спину.
Всё. Перерыв окончен.
На вахтах было точно так же: короткий, в три секунды, перерывчик, а потом снова десять минут полнейшего внимания, неподвижности, сосредоточенности. Только сидеть было удобнее. И не так жарко: лёгкая летняя форма, беззвучные кондиционеры, кофе и сок под левой рукой… и только изредка кто-то тихо стонет – когда на орбите, задетый кораблём – и куда чаще своим, нежели чужим, – лопается «колокольчик», на который настроена девочка-сенс. Это больно, и это страшно, это как будто из тебя что-то мгновенно пропадает… а потом смиряешься с мыслью, что так и должно быть.