Малыш

Но, в конце концов, актриса есть актриса — немного экстравагантная, немного взбалмошная, но добрая и чувствительная, если она находила возможным быть таковой к своей выгоде. Если знаки внимания, которыми она досаждала ребенку, и были очевидно наигранными, а ее поцелуи как две капли воды походили на условные сценические поцелуи, в которых участвуют лишь губы, то, конечно, уж не Малышу было под силу почувствовать разницу. И все же он не ощущал себя любимым, как ему бы хотелось, и, возможно, он безотчетно мог бы повторить слова Элизы:

«Посмотрим, несколько тебя хватит… если вообще хватит!»

Глава VII ПОЛНЫЙ ПРОВАЛ

Так прошло шесть недель, и не стоит удивляться тому, что Малыш привык к столь приятной жизни. Уж если удается привыкнуть к нищете, то к достатку и подавно. Однако, отдавшись первому порыву, не пресытится ли вскоре мисс Анна Вестон некоторым излишком в расточаемых ею нежностях? Ведь с чувствами происходит то же, что и с материальными телами: они подчиняются закону инерции. Как только иссякает приложенная сила, движение замедляется и в конце концов прекращается. Ведь если сердце имеет пружину, то не забудет ли мисс Анна Вестон однажды завести ее? Ведь она девять раз из десяти забывает проделывать сию операцию со своими часами! Пользуясь выражением людей ее круга, она испытывала «страстишку», по примеру большинства своих «сдвинутых» собратьев по сцене. Чем служил для нее ребенок — простым времяпрепровождением… игрушкой… рекламой?… Нет и нет, поскольку мисс Вестон — действительно добрая душа. Однако если ее заботы и оставались столь же постоянными, то ласки стали менее продолжительными, а знаки внимания — менее частыми. Да и к тому же актриса всегда так занята, поглощена неотложными проблемами, связанными с искусством, — заучиванием ролей, репетициями, участием в спектаклях, не оставлявшими ни одного свободного вечера… А профессиональные треволнения, заботы, усталость!… Первые дни херувима приносили ей в постель. Она играла с ним, изображая «маленькую маму». Затем, поскольку игры нарушали сон, который актриса всегда старалась продлить как можно дольше, она стала требовать малыша только к завтраку. Ах! Какая радость видеть ребенка, сидящим на высоком стуле, купленном специально для него, и смотреть, как он с аппетитом ест.

— Ну как?… Вкусно? — спрашивала она.

— О! Да, миледи, — ответил он однажды, — это так же вкусно, как то, что давали в приюте тем, кто болел.

Одно замечание: хотя Малыш никогда и не слышал о том, что называется уроками хороших манер, — и уж конечно ни Торнпайп, ни даже господин О'Бодкинз не могли бы их ему преподать, — он от природы был сдержанным и скрытным, имел спокойный и ласковый характер, который резко отличался от непоседливости и озорства оборванцев «рэгид-скул». Этот ребенок казался выше того положения, в котором очутился, старше своего возраста благодаря хорошим манерам и тонким чувствам. Как легкомысленна и ветрена ни была мисс Анна Вестон, она тем не менее не могла не заметить этого. Из прошлого Малыша она знала только то, что он смог ей рассказать, начиная с момента, когда его подобрал бродячий кукольник. Следовательно, это действительно был найденыш. Однако, учитывая то, что она называла «врожденным благородством», мисс Анна Вестон хотела бы видеть в мальчике сына какой-нибудь знатной дамы, согласно поэтическому звучанию очередной драмы, сына, которого эта дама, по соображениям своего общественного положения, была вынуждена оставить. Исходя из этого, мисс Анна Вестон мысленно написала, по привычке, целый роман, увы, не блиставший новизной. Она придумывала ситуации, которые можно было бы сыграть на сцене… Да, из романа можно было бы создать пьесу с такими острыми переживаниями, такую трогательную!… И она бы сыграла в ней… О, эта роль могла бы стать вершиной ее драматической карьеры… Она бы выглядела в ней ошеломляющей, а может быть, даже величественной, а почему бы и не… и т. д. и т. п. И как только актриса мысленно заносилась в небесные выси, она хватала своего ангелочка, душила в объятиях, как если бы была на сцене, и ей казалось, что со всех сторон несутся восторженные «браво» из зрительного зала…

Однажды Малыш, смущенный столь бурными восторгами, сказал ей:

— Миледи Анна?

— Да, дорогой?

— Я хотел бы вас спросить.

— Спрашивай, моя радость, спрашивай.

— А вы не будете ругаться?…

— Ругать тебя!…

— Ведь у всех есть мама, правда?

— Да, мой ангел, у всех есть мама.

— Тогда почему у меня нет?

— Почему?… Потому что… — растерянно протянула мисс Анна Вестон, весьма озадаченная, — потому что… есть причины… Но… когда-нибудь… ты ее увидишь… да! Мне кажется, ты ее увидишь…

— Я слышал, как вы говорили, что это должна быть красивая дама?… Правда?

— Да, конечно!… Очень красивая дама!

— А почему красивая?…

— Потому что… ведь ты — ангелочек!… У тебя такое хорошенькое личико, такие волосы! И потом… ситуация… по пьесе это должна быть красивая дама… очень знатная дама… Ты не можешь понять…

— Нет… Я не понимаю! — ответил Малыш, мгновенно погрустнев. — Мне иногда кажется, что моя мама умерла…

— Умерла?… Нет-нет!… Не думай об этом!… Если бы она умерла, то не было бы и пьесы…

— Какой пьесы?

Мисс Анна Вестон заключила ребенка в объятия, что было лучшим ответом на вопрос.

— Но если она не умерла, — продолжал Малыш с настойчивостью, присущей его возрасту, — и если это красивая дама, то почему она меня бросила?…

— Она была вынуждена, мой милый!… О! Вопреки своему желанию!… Кстати, в развязке…

Но Малыш был далек от сценических хитросплетений. Он только робко спросил:

— Миледи Анна?…

— Что еще, голубчик?…

— Моя мама?…

— Да?…

— Это не вы?…

— Кто… я… твоя мама?…

— Ведь вы меня называете «дитя мое»?

— Это так говорится, мой херувимчик, так всегда говорят о детях твоего возраста!… Бедный малыш, что он вообразил!… Нет! Я не твоя мама!… Если бы ты был моим сыном, я бы тебя никогда не оставила… я бы никогда не обрекла тебя на нищету! О нет!

И мисс Анна Вестон, крайне взволнованная, прекратила разговор, снова заключив Малыша в объятия. Наконец тот удалился, чрезвычайно опечаленный.

Неужели ему никогда не суждено будет узнать, кто его родители? Да будь он даже сыном знатного вельможи, — какая ему от этого польза, если в глазах всего света и в своих собственных он — лишь жалкий подкидыш!

Забрав мальчика с собой, мисс Анна Вестон совсем не думала об ответственности, которую этот душевный порыв возложит на нее в будущем. Она совершенно не помышляла о том, что, когда ребенок подрастет, придется подумать о его воспитании, обучении. Это прекрасно — осыпать малыша ласками, но еще лучше — дать ему знания, необходимые для его жаждущего ума. Принять ребенка — значит взять на себя обязанность сделать его человеком. Актриса очень смутно представляла себе, что именно в этом и состоит ее долг. Правда, Малышу было пока что чуть больше пяти лет. Однако даже в столь раннем возрасте способность мышления уже пробуждается. Что с ним станет? Ребенок не смог бы кочевать с ней из города в город, из театра в театр… особенно если она отправилась бы за границу… Ей придется отдать его в пансион… в хороший пансион!… Однако, отмахивалась от тяжелых раздумий мисс Анна, все равно она его никогда не оставит.

И вот однажды актриса обратилась к Элизе:

— Он становится все более милым, ты не находишь? Что за нежное создание! Ах! Его любовь сторицей воздаст мне за все, что я для него сделала!… И потом… такой развитый… все хочет знать… Мне даже кажется, что он гораздо разумнее, чем следует быть в его возрасте… Как он только мог подумать, что я его мать!… Бедное дитя! Я совершенно не могла бы быть похожей на его мать, как мне кажется?… Это должна быть женщина серьезная… строгая… Скажи-ка, Элиза, нам следовало бы, однако, подумать…

— О чем, госпожа?

— Что же нам с ним делать…

— Что нам с ним делать… теперь?…

— Нет-нет, не сейчас, милочка… Сейчас пусть он себе растет, как куст!… Нет… позже… позже… когда ему исполнится семь или восемь лет… Ведь, по-моему, именно в этом возрасте детей отдают в пансион?

Элиза подумала о том, что ребенок, должно быть, уже привык к режиму пансионов, а что это был за режим, читатель может судить по «рэгид-скул». По ее мнению, лучше всего было бы отослать Малыша в какое-нибудь заведение — самое приличное, разумеется. Однако мисс Анна Вестон не дала горничной даже слово вставить.

— Скажи-ка, Элиза, не кажется ли тебе, что наш херувим мог бы иметь склонность к театру?… — выпалила актриса.

— Он, госпожа?

— Да… Посмотри-ка на него получше!… У него прекрасная фигура… изумительные глаза… величественная осанка!… Это уже сейчас видно, и я уверена, что он мог бы стать очаровательным первым любовником…

— Ба, госпожа! Вас опять занесло!…

— Хм!… Я бы научила его играть в комедиях… Ученик мисс Анны Вестон!… Неплохо звучит, а?…

— Лет через пятнадцать…