Малышка

Дверь открывается — и Рэм идет ко мне. Как? Неужели все кончилось? Где Костя?

— Я тебя убью, если хоть пальцем меня тронешь, — предупреждаю я. Голос дрожит, зуб на зуб не попадает.

— Да по хрену! — взрывается он, обнимает мое лицо ладонями, словно я самый ценный трофей в мире — и жестко, до боли, до вкуса крови во рту, атакует мои губы поцелуем.

Я бью его: колочу по груди, по плечам, ногтями впиваюсь ему в волосы, но правда в том, что на самом деле это лишь отчаянная попытка спастись от того, что меня разрушает. Его губы слишком требовательные, его пальцы у меня на щеках шершавые, жесткие, а наш поцелуй на вкус как Кровавая Мери: обжигающий, горький, пьяный.

— Я задыхаюсь, задыхаюсь… Не дай мне умереть, пожалуйста, — молю я. Кажется, сердце вот-вот остановится.

— Дыши мной, — приказывает мой доберман.

И я сдаюсь на милость победителя.

* * *

Мне кажется, что я полностью потеряюсь в этом поцелуе. Как будто мы становимся одним целым, связанным чем-то большим, чем просто прикосновение губ. Я отчаянно цепляюсь в плечи своему доберману, практически уверенная, что просто рухну без опоры. А он не делает совсем ничего, чтобы облегчить мое положение. Просто яростно, с голодной жаждой продолжает покорять мои губы. Раскрывает их требовательно, как собственник, который выкупил право единоличного мной владения. И его язык жалит мой рот, вторгается внутрь, приглашает и манить ответить ему тем же.

Это так… сладко и необычно. Это совсем не мокро и не скользко, и не противно. Не хочется отодвинуться и брезгливо вытереть губы тыльной стороной ладони. Хочется вручить себя этому наглецу, потому что сегодня он меня заслужил. И мне отчего-то до щекотки в области сердца приятно быть его призом.

— Учить тебя целоваться и учить, — посмеивается Рэм, когда мы, тяжело дыша, отрываемся друг от друга. Он все еще поглаживает мои щеки большими пальцами и выглядит таким довольным, что хочется снова ему врезать. — С удовольствием дам тебе много-много уроков поцелуев, Бон-Бон.

Я пытаюсь отодвинуться, спасти то немногое, что осталось от моего самообладания, но вдруг понимаю, что хочу еще минутку наслаждаться моментом. Мне нужен этот взгляд, этот запах мандаринов, кориандра и эта неповторимая «нота сердца» на моих губах. Облизываюсь, и по искоркам веселья в черном взгляде догадываюсь, что Рэм доволен.

— Это вообще ничего не значит, — фыркаю я в ответ. Даже хорошо, что он так уверен в том, что борьба закончена моей полной капитуляций. Это, пусть немного, но отрезвляет, напоминает мне, что бабника не исправить. И даже такой умнице и красавце как я это вряд ли по силам. Поэтому сейчас самое время спускаться с небес на землю. — Просто поцелуй. Подумаешь, было бы из-за чего переполох устраивать.

— Ты врешь, — говорит Рэм. Уверен в себе на все сто процентов, и это подбрасывает дровишек в костер моей злости. Слава богу, потому что, я чуть было не начала забывать, кто он такой.

— А ты слишком много о себе думаешь, доберман.

— Прекращай звать меня, как свою ручную собачонку, — немного распаляется он и резко тянет меня на себя.

Грязный трюк, ведь, чтобы не упасть, мне приходится вцепиться ему в плечи и наши лица снова предательски близко, и мне, как в тот день в парке, хочется почувствовать приятную шершавость его щетины у себя на щеке и губах. Я должна избавиться от этого наваждения, найти соломинку, которая поможет мне окончательно не утонуть в болоте под названием Рэм. Отчаянно ищу повод его ненавидеть, презирать, да хотя бы просто испытывать к нему отвращение. Он не приехал на мой День Рождения, хоть обещал. Он променял меня на компанию парочки потаскух.

— Чем тебе не нравится кличка? — спрашиваю чуть смелее, потому что мысль о нем и двух шлюхах в одной постели действует на меня, как красная тряпка на быка. Идеально. То, что нужно. — Если бы я считала тебя ручной собачонкой, то звала бы Шариком или Тузиком, или пекинесом на худой конец. И потом, ты ведь и правда ручной сейчас. Так хочется залезть мне в трусики, что будешь следом ходить и хвостиком вилять, стоит мне пальцами щелкнуть. Думаешь, ты такой крутой, осчастливил меня королевским вниманием. — Все-таки я непревзойденная актриса, потому что в эту минуту я верю сама себе, хоть вряд ли эти слова ранят его больнее, чем меня. Практически чувствую, как вспыхнувшее в груди тепло обледеневает, а все бабочки в животе вспыхивают и превращаются в пепел. — Ты просто делаешь то, что я хочу. Не ты решил, что у нас будет поцелуй. Это я решила и позволила. И, знаешь, в общем… так себе получилось. Оно того не стоило.

Рэм медленно отступает. Пусть всего на пару шагов, но я мысленно издаю вздох облегчения. По крайней мере теперь между нами есть метр пространства, и я могу дышать без опаски броситься ему на шею.

— Еще один спектакль, да? — спрашивает Рэм голосом, которым впору рассекать алмаз. — Еще одно представление, Бон-Бон? Не маловато ли зрителей?

— В самый раз. — Я обвожу магазин фальшивым заинтересованным взглядом, отмечаю, что теперь уже мы с доберманом оказались в центре внимания. И почему людям так жизненно необходимо быть зрителями в первых рядах спектакля под названием «Чужая жизнь»? — Мне кажется, самое время поспешить за Ольгой. Поверь, я знаю таких женщин: пара ласковых слов, щедрый подарок, одна ночь вместе и кофе в постель — и она с радостью побежит в ЗАГС. А про это все, — обвожу пространство широким взмахом руки, — скажешь, что просто хотел оживить ваши чувства и вызвать у нее ревность.

— Правда этого хочешь? — щурится он. — Чтобы я ушел к ней, попросил прощения и через неделю взял в жены?

— Конечно, — отмахиваюсь я.

«Нет!» — оглушительно орет мое сознание и яростно скребется наружу, словно заживо похороненный в свеженьком гробу.

— И то, что между нами происходит не имеет, блядь, никакого значения?

— Бинго! — Я щелкаю пальцами сразу на двух руках.

И вдруг понимаю, что больше всего на свете хочу, чтобы доберман как следует встряхнул меня и снова поцеловал, заявил свои права на мое сердце окончательно и бесповоротно. Что со мной привходит? Как вообще возможно, что во мне уживаются такие полярные чувства?

— Знаешь, Бон-Бон, а не пошла бы ты на хер?! — орет он. Таким злым я его еще не видела, и только железная выдержка и понимание того, что сейчас на кону мое сердце и гордость, не дают мне сбежать в безопасное убежище примерочной. — Я был совсем не против, чтобы ты трахала мне мозги и терпение, но точно не таким способом. И, знаешь, что? Ты же просто глупая малолетка, которой даже не хватает смелости признаться себе в том, что в жизни не все будет по ее плану.

— Это именно то, о чем я говорила, — охотно подхватываю я. Моя задумка работает. И даже если я поплачусь за это бессонной ночью — я ни за что не позволю этому бабнику испортить мне жизнь. — Разница в возрасте, все такое.

Он вскидывает руки, мол, ладно, твоя взяла. Потом поворачивается и идет прямо к консультантам: три девицы, с такими сиськами, что, кажется, их взяли на работу прямо из витрины с рекламой силиконовых имплантов.

— Как видите, красавицы, я теперь совершенно свободный состоятельный молодой мужчина, — говорит он достаточно громко, чтобы мимо моих ушей не пролетело ни звука. — И у меня душевная травма размером с Гранд Каньон, поэтому той из вас, которая первой даст мне письменные принадлежности, я с превеликим удовольствием оставлю свой номер телефона и обещание вместе поужинать.

Пауза длиться меньше нескольких секунд, а потом девицы бросаются врассыпную. Первой успевает рыжая: дает ему карандаш и квадратик бумаги розового цвета. Рэм улыбается, делает короткую запись и ослепительной улыбкой вручает победительницы ее приз. Понимаю, что сейчас он повернется, чтобы увидеть мою реакцию, понимаю, что теперь я точно не смогу держать себя в руках и поэтому спрыгиваю с дурацкого помоста и бегу прочь, за ширму. Налетаю лбом на зеркало и до боли кусаю губы.

Я знаю, что все сделала правильно. Теперешний поступок — он как долгосрочная инвестиция. Сейчас мне почему-то больно, но это точно лишь малая толика той боли, которую он бы мне причинил, рискни я открыться и принять этот позыв за чистую монету. Ту и дураку понятно, что суть его интереса кроется в моей неприступности. А стоит поддаться — и я стану следующей «Ольгой» в жизни Рэма. А я не готова пасть так низко. Даже ради такого поцелуя.