Малютка Эдгар
Шрифт:
В отличие от него Эдгар знал этот язык, умел читать и все понял с первого же взгляда. Малютка ощутил дядино громадное облегчение — из его тела словно вытащили мешок с чем-то холодным, влажным и темным. «Могло быть хуже», — произнес дядя на пределе слышимости. Это было сказано самому себе.
Ящик вернулся на место — так же, как и проглоченная птичка. Узкоглазый снова сделался похожим на киношного призрака, и, поскольку теперь его никто не удерживал, очень скоро растаял без следа. Лиловая комната тошнотворно покривлялась еще немного, а затем в одной из стен появилась дверь.
«Поздравляю, мой юный друг. У нас получилось», — сказал Эдгар, хотя Малютка не понимал, что именно у них получилось, и уж точно не прилагал для этого никаких усилий. Он только протянул руку, не сопротивляясь
10. Анна
Стесняться было некого, а если она слетела с катушек, то и терять уже нечего. Ощущение собственной нормальности, конечно, ровным счетом ничего не доказывало. Пошатнувшаяся реальность угнетала не больше, чем…
«Так и будем стоять, детка?»
Она вторично отмахнулась от голоса, как от назойливого комара, проникшего каким-то образом под череп и зудевшего в звонкой пустоте, о которой Анна раньше не подозревала. Может, она еще надеялась прихлопнуть его удачным ударом, эдакой мухобойкой для неудобных и потерявших хозяина мыслей? И тогда ей преподали урок.
Старуха завизжала так, что Анну свернуло в спираль. Ощущение спицы, проткнувшей голову и оба уха, было абсолютно подлинным, и ее захлестнула паника: теперь она вдобавок оглохла! Визг не оставлял шанса ни одной связной мысли; он мог длиться бесконечно, на одной невыносимой ноте (а если придется, то и двумя октавами выше), потому что его источником была не глотка, нуждавшаяся в потоке воздуха. Тут был поток чего-то другого. Этот визг оказался даже не приговором, а самой казнью.
Анна, выронила телефон, упала на пол и задергалась в конвульсиях. Казнь тянулась вечность минус одно мгновение, так и не ставшее последним. Внезапная тишина обрушилась на нее, словно глыба льда.
«Пожалуйста», — прошептала она в это гулкое ледяное молчание, искренне готовая отдать все что угодно, лишь бы визг не повторился.
«Так-то лучше, милая. Вставай и двигай ножками, да побыстрее. Джокеры ждать не будут. И подбери свой фонарик, еще пригодится».
Анна встала, подобрала «фонарик» и «задвигала ножками», еще не способная поинтересоваться, кто такие Джокеры.
«Мост» тянулся сквозь тьму, сгустившуюся в подобие стен. Идущую женщину сопровождал скользящий свет, в котором она сама не отбрасывала тени. Это, возможно, напоминало бы кошмар в какой-нибудь футуристической операционной со скрытыми бестеневыми лампами, если бы физическая сущность не напоминала о себе ежесекундно мелкими неудобствами, усталостью, покалыванием, дыханием и — да, спазмами переполненного мочевого пузыря.
Как вскоре выяснилось, предложение «познакомиться» не было даже данью вежливости. Старуха просто заявила о своих правах на то, что Анна прежде считала своей неотъемлемой и неделимой собственностью. Теперь пришлось поделиться — ей казалось, что ее сознание (а может, и подсознание) превратилось в подобие термитника, пронизанного миллионами пустот и новых, неведомых ей ходов, по которым ползала… ну, так и есть — та, другая. Старуха получила доступ к ее памяти и основательно там покопалась, в то время как Анна могла лишь смутно догадываться, кем или чем была отколовшаяся от нее личность. Отколовшаяся? Она все еще лелеяла в своем мятущемся рассудке старое доброе словечко «шизофрения», отчетливо понимая, что спрятаться за ним вряд ли удастся.
Старуха восприняла ее потуги с иронией. «Считай меня кем угодно, милочка, хоть самой собой лет этак через пятьдесят — полностью испарившейся и выжившей из ума. Только не советую играть со мной, сука!»
На какое-то жуткое мгновение Анне почудилось, что покойная мать вернулась с того света, чтобы наказать ее за все. Последние три года жизни мать была полностью
парализована, и Анна ухаживала за ней. Если честно, плохо ухаживала. То была самая черная и позорная часть ее жизни… Но старуха жестко сказала: «Обойдемся без этой дешевки, если не возражаешь. Моего единственного детеныша вырезали из меня еще до того, как он стал похож на лягушонка. И слава богу. Ненавижу, когда меня разочаровывают те, в кого я вложила слишком много. Ты ведь не разочаруешь меня, детка?»Анна в очередной раз впала в ступор, продолжая при этом машинально переставлять ноги. Но и в раздавленном месиве постепенно угадывались робкие мыслишки. Язык… А на каком же языке они «разговаривают»? Ох, спроси что-нибудь полегче.
11. Малютка/Эдгар
Город под фиолетовыми небесами неожиданно напомнил Малютке его собственную детскую комнату поздним вечером или ночью, когда за окном темно, а возле кровати уютно светится ночник в виде китайского домика. В той комнате, казавшейся ему теперь бесконечно далекой, тоже было фиолетовое небо. Но на том небе висели солнце и луна с улыбающимися лицами, планеты с пунктирами орбит, звезды и бледно проступающие очертания созвездий. Здесь ничего подобного, конечно, не угадывалось. В общем, как только что с глухой тоской понял Эдди, когда-то у него была очень уютная и хорошая комната, более того — когда-то у него была счастливая жизнь. Он имел все, что хотел. В детской хранилось множество интересных вещей. Модели самолетов свисали с потолка. Атомные подводные лодки замерли под прозрачными колпаками. Про тайник с оружием, которое выглядело точно как настоящее, не знал даже папа (мама знала — она убирала в комнате, — но делала вид, что не знает, а Эдди делал вид, что… дальше он начинал путаться). Сейчас ему очень хотелось очутиться в той комнате, очнуться от происходящего, как от плохого сна. И чтобы мама принесла ему чашку горячего шоколада…
«Размечтался, сопляк, — раздался в голове голос дяди Эдгара. — Комнатку вспомнил, мамочку… Но против стаканчика рома лично я не возражал бы. Что-то прохладно в этом сраном городишке…»
«Сраный городишко» поразил воображение Малютки, которое быстро переключилось с воспоминаний на поток новых впечатлений. Прежде всего, этот город не был похож ни на один из городов, которые Эдди видел по телевизору. Да он и выглядел совсем не так, как, в его представлении, должны были выглядеть пригодные для жизни города. Даже небо над ним было зловещим и жестоким — Эдди почуял это нутром, хотя ни за что не сумел бы объяснить, с чего он это взял. Не было ни разящих молний, ни секущего ледяного дождя, ни сбивающего с ног ветра… но отчего-то здешние небеса напоминали ему бледную нездоровую кожу, под которой скопилась готовая пролиться кровь.
«Кровь, — согласился дядя Эдгар. — Она льется на этих улицах постоянно. Поэтому гляди в оба, деточка. А еще важнее, слушай дядю и не вздумай мне мешать, иначе мы очень быстро сдохнем. По рукам?»
Малютка поспешно спрятал руки за спину, решив, что дядя интересуется, не хочет ли он схлопотать по рукам. Потом до него дошел смысл вопроса. Дядя с ним договаривался. Это было что-то новенькое — для Эдди. Оказывается, они нуждались друг в друге. Раньше это было чем-то вроде неизбежного и немного назойливого постороннего присутствия там, где человек, вообще-то, должен оставаться один. Но здесь, как доходчиво объяснил дядя, их партнерство становилось вопросом выживания.
Эдди кивнул, забывшись, и тотчас пожалел об этом. «Хочешь, чтобы тебя приняли за дурачка? — прошипел Эдгар. — Ты такой и есть, но дурачков убивают первыми, а это не входит в мои планы. Не разговаривай сам с собой и не смотри в глаза тем, кто больше тебя. Это значит, никому не смотри в глаза! А теперь нам направо. Пошел!»
И он пошел. Повернув голову, успел заметить боковым зрением, откуда начался его путь. Странное дело, позади не было ни прохода, ни двери. Только ниша в каменной стене, в которой когда-то стояла статуя. От статуи остались только две мраморные ступни и валявшиеся тут же обломки других частей тела, выглядевших по отдельности немного пугающе.