Мандариновые острова
Шрифт:
— Туруханов! — Славка так головой закивал, что волосы упали на лицо. Он их сдул, так — через нижнюю губу, как в кино делают, — классно у него получилось, кстати! — и продолжил. — Его ночью привезли. Только сначала не к нам, а на седьмой, в новый корпус.
Я кивнул. Теперь понятно. Седьмой этаж в новом корпусе — это реанимация. Её издалека видно. Особенно ночью. Все окна тёмные, только дежурный свет кое-где, а седьмой весь — синими огнями. Операционные, интенсивная терапия. Реанимация.
Только из наших так никто не скажет. То есть — просто в разговоре. Это такое… официальное слово.
— Если он на седьмом в новом, то как он тебе рассказал-то? — спросил Толик.
Действительно, как? Реанимация, как её там ни называй, всё-таки реанимация. Просто так тигров не пускают!
— А его уже перевели! — махнул рукой Славка. — Он сейчас во второй лежит!
Туруханов и правда лежал во второй палате. Мы когда к нему приехали, я сразу понял, чего его сначала положили на седьмой в новый. У него на голове такая бинтовая чалма была, как у басмачей из «Белого солнца пустыни», только ещё один глаз закрывала даже. Не голова, а мумия сплошная.
— О, камрад Кашкин с компанией! — полуулыбнулся Туруханов. Полу-, потому что левая сторона головы как раз замотана была чалмой, не улыбнёшься нормально. — Ты всё тут попу пролёживаешь?
— Меня уже выпишут скоро, — махнул я рукой.
Конечно, выпишут!
Только мы устроились разговаривать, как Толика вызвали в процедурку. Опять витамины. За ним сама Катя Васильевна пришла. Видела, как мы во вторую заворачиваем. «Давай, родной, давай, не заставляй капельницу ждать — она того не любит». Не любит. Как будто кто нас спрашивает, что мы любим. Только капельница-то и без нас проживёт, ей даже лучше будет, в ящике полежит, а вот мы без капельницы…
А мы с Пашкой остались.
— Чего это тебя так? — спросил Пашка.
— Ага, — добавил я. — Тут уже не бандитская пуля. Тут целый сабельный удар!
Мы с Пашкой заржали разом, представляя Туруханова на боевом коне с саблею в руке. Или не! Лучше на верблюде! «Белое солнце пустыни» я не зря же вспоминал.
А Лёшка скривился опять этой своей полуулыбкой.
— Ну-у-у… не сабельный… — протянул он.
Многозначительно так протянул. Сами, мол, догадайтесь. Мы сразу ржать перестали. Тут серьёзные дела, похоже!
— Так где это ты? — спросил Пашка уже серьёзно.
— Где, где, — хмыкнул Лешка. — В подъезде!
И ударение на последний слог поставил, чтобы в рифму. Поэт.
— Ты нормально можешь рассказать, а?! — не выдержал Пашка.
— Да чего рассказывать, — хмыкнул Туруханов. — Нарвался я. По глупости нарвался. Я, главное, только у папаши получку взял на проходной, — он, когда трезвый, то тихий, послушный. Главное — успеть его на проходной поймать, ну, пока он ещё не успел… ну и вот. Ну, и домой топал, а возле подъезда Череп с компанией. Думал, что успею проскочить, а вот… не успел.
— Махался, что ли? — спросил Пашка.
— Нет, — зло буркнул Лёшка. Видно — переживает. — Сам отдал и в ножки поклонился! «Возьмите, мол, всю зарплату папашину, специально для вас нёс!»
— Одному против компании трудно, — заметил Пашка. Так, словно он ежедневно от десятка отбивается. Я вот ни разу против нескольких противников
не дрался. Один на один — это бывало, конечно…— Да я бы убежал, — сказал Лёшка. — Я одного сразу вырубил, что лестницу загораживал. У меня железки в сумке были, я ему сумкой по тыковке… врезал. Но у Черепа реакция — кандидат в мастера по боксу, ещё бы. Вот и…
Тут мы все помолчали. Драка — это ведь дело такое… Главное — успеть. Ну, для наших, я имею в виду. Главное — уразуметь, что у тебя времени мало. В обрез времени-то. Потому как после драки по-любому — в больницу, это уж как пить дать. Пара ударов по тыковке — и на седьмой, в новый. Или по почкам, скажем. Да даже просто руки-ноги — всё равно «привет, капельница, давно не виделись!» Но это всё — потом. После драки. А значит — что? Значит, всё, тормозить поздно! И, значит, пока драка — себя-то жалеть и беречь уже нечего, врага надо всеми возможными способами лупить. И невозможными.
Я даже не дерусь уже почти. В школе уже полгода примерно, как не дрался. Ещё в самом начале, в сентябре Сметанину из параллельного класса палец почти что насовсем откусил — пришивать пришлось, так ему и надо, гаду, — и всё. Больше не трогают. Ну, те, кто знает.
Сметанинская мамашка потом к моим скандалить ходила. Ха, не на тех напала. Она на Александру нарвалась. Сестрица Александра всё выслушала внимательно, потом холодильник открыла (я из соседней комнаты подслу… слышал, короче) и говорит Сметаниной:
— Это, — говорит, — настойка лечебная. На мухоморах. Вы же знаете, что Николай (это она меня так!) болеет? Вот и пользуем. А мухоморы, между прочим, викинги употребляли. Берсерки. Их вся Европа боялась. Так что…
Тут сметанинская мамашка и сдулась. Быстро распрощалась и убежала. Ха-ха, поверила! А мне сестрица Александра потом ещё долго на мозги капала, что, мол, «нужно решать конфликты мирным путём». Но по школе уже слух пошёл про мухоморы, так что я всё равно Александру зауважал. Пусть капает, если ей так легче.
А мухоморы там и правда были, в холодильнике. Только я ими не лечусь — ещё чего. Это мамина тётка какая-то дальняя привезла, она где-то что-то такое слышала, что помогает. Она вечно чего-то тащит — то мухоморы, то это… мумиё. Мама сначала в холодильник убирает, а потом при «большой чистке» сестрица Александра всё это сплавляет в мусоропровод.
А Туруханову, значит, не повезло. КМС по боксу — не шуточки. Один удар — и ваших нет. Всем привет.
— Деньги-то отобрали? — спросил Пашка.
Ответить Лёшка не успел. Потому что дверь открылась и милиционер вошёл. Толстый такой, добродушный, с капитанскими звёздочками на погонах. На медведя похож.
— Ну здравствуй, здравствуй, Туруханов, — сказал он и уселся на стул.
Стул скрипнул.
— Здрасти, Георгий Матвеевич, — скучным голосом ответил Лёшка.
Таким голосом в классе говорят, когда уже вызвали отвечать и знаешь, что спасения нет.
— Что же ты молчишь? — сказал толстый капитан. — У меня вон сигналы, что на моём участке драка. С пострадавшими. А пострадавший молчит, не обращается.