Мара

Супруги обменялись взглядами, смысла которых Мара не поняла.

— Если хочешь что-нибудь узнать о цирке, обращайся ко мне, — поспешил предложить девушке Горас. Он достал из кармана жилета часы. — Ну да ладно, пойди пока передохни. Вздремни там, в «гудзоне». Как только вернется Краснокожий, поужинаем и сразу в путь.

Мара взяла у Берти одеяло и пошла на улицу, придерживая одной рукой чересчур длинную юбку, чтобы не упасть. Она остановилась, размышляя, в которую из четырех машин ей забраться. Из-за кустов появился парнишка лет восемнадцати-девятнадцати. Он удивленно посмотрел на нее, но ничего не сказал. Мара тоже решила не заговаривать. Она не имела ни малейшего представления о том, что такое «гудзон», но у парня спрашивать не стала: нужно быть осторожной.

Мара поняла, что ошиблась, приняв Гораса и его жену за богачей. Она слышала, как Берти сказала мужу, что если следующая стоянка не принесет прибыли, им нечего будет есть. Мара подумала, что если согласится помочь им, они, пожалуй, не откажутся кормить ее и не прогонят. Она и впрямь неплохо танцевала. Может, не лучше других сестер, но гораздо лучше Анны — неуклюжей коровы. Это уж точно.

А Горас и Берти ни о чем не догадаются. Только цыгане смогут распознать, как она пляшет — хорошо или плохо.

Мара тяжело вздохнула. Никогда больше не увидит она своих. Даже если их дороги когда-нибудь случайно пересекутся, они не признают ее. Для них она умерла — и для двоюродных братьев и сестер, и для дедушки, и для Йоло, который так жестоко ее обманул, и для Софии, которая всегда была так добра к ней. Никто из них никогда не решится с ней заговорить. Пора взглянуть правде в глаза: она одна, одна на всем белом свете.

И раз она не может больше быть цыганкой, ей придется стать гаджо. Она будет жить как они, думать как они, станет одной из них. Ее кумпанияотвернулась от нее? Что ж, пусть, плевать она на них хотела. Отныне и навсегда она — гаджо!

5

Через час Мара познакомилась с Краснокожим. Она почти задремала на переднем сиденье одного из автофургонов, когда чья-то загорелая рука вдруг затрясла ее за плечо.

— Что ты делать в моей фургоне? — спросил злой мужской голос. — Женщина здесь нет место.

Маре, в семье которой все мужчины были коренастыми и низкорослыми, незнакомец показался страшно высоким. Да она и вообще никогда раньше не встречала человека с такой внешностью: у него были иссиня-черные волосы, темные глаза, испещренная морщинами бронзовая загорелая кожа. Хотя ему явно было уже немало лет, седина нисколько не посеребрила его волосы, зато лицо походило на вырезанную из орехового дерева маску.

Мара выскользнула наружу. Она боялась, что если не сделает этого, индеец вытолкает ее силой.

— Горас сказал, что я могу поспать здесь… — пробормотала она.

Индеец грозно посмотрел на нее, и Мара отступила на шаг. Но только на один шаг. Она была слишком горда, чтобы убежать, поджав хвост.

— Это моя фургона. Есть бумаги для нее. Он не говорить, кто спит в моей фургоне. — Он окинул незнакомую девушку взглядом. — Кто ты?

— Я Ma… Роза.

— Что такая имя? Мароза?

— Роза. Меня зовут Роза.

Он недоверчиво хмыкнул:

— Ты теперь уходить.

И Маре ничего больше не оставалось, как убежать, подобрав свою длинную юбку. Следующий час девушка провела в лесу, в дупле огромного дуба. Солнце уже спряталось за холмы, когда Берти наконец позвала ее:

— Роза! Пойди-ка, детка, помоги мне накрыть на стол.

Через несколько минут на столе уже стояла потрясающая еда: картофельное пюре и белые бобы, здоровый кусок окорока, рис и жареная кукуруза, две огромные буханки хлеба. Можно было подумать, что ужин рассчитан не на шесть человек, а на полк солдат. В их кумпаниивсе ели наперегонки, и Мара с трудом удержалась, чтобы тут же не схватить самый большой кусок.

Плохо управляясь с вилкой — у них в таборе ели только ложками, — Мара молча поглощала еду, исподтишка разглядывая своих сотрапезников. Индеец жевал не спеша, не обращая никакого внимания на окружающих. Парнишка, которого Мара сегодня уже видела, заглатывал пишу настолько быстро, что, казалось, вообще не пережевывал ее. За столом сидел и еще один человек, молодой, видимо, немногим больше двадцати, с жирными немытыми волосами, небритый, с нестриженными грязными ногтями. Он как-то исподлобья нехорошо посмотрел на Мару, и теперь она избегала встречаться с ним взглядом.

Только Горас пытался поддержать беседу. Изображая радушного хозяина, он говорил о погоде, о чем-то, что он называл экономией, о ком-то по имени Уоррен Гардинг.

Берти поставила на стол миску с салатом и фыркнула:

— О чем тебе следует побеспокоиться, так это о ку-клукс-клане. Здесь, на юге, он особенно силен. Никогда не знаешь, попадешься в их сети или пронесет. — Она зло посмотрела на индейца. — Они не выносят людей с темной кожей. Может, нам лучше спрятать Краснокожего, пока мы не добрались до Цинциннати?

Индеец делал вид, что ничего не слышит, и спокойно ел.

— Ну-ну, Берти, — смущенно сказал Горас.

Берти разлила кофе в большие кружки и поставила их на стол. Она не села есть вместе с остальными, но явно не из-за неравноправия с мужчинами. Она многим напоминала Маре цыганских женщин, но все же ни одна цыганка не стала бы так спорить с мужем, как это делала Берти. Поглощая еду, Мара размышляла над тем, сможет ли она когда-нибудь понять этих гаджо.

Потом Мара наблюдала, как Берти моет посуду в теплой воде. Большой кусок мыла пах щелоком.

— Нужно сегодня пораньше лечь, завтра встаем ни свет ни заря — и в путь, — говорила Берти. — Если бы не этот проклятый индеец, мы давно бы уже были в Биттивилле.

— Когда вы хотите, чтобы я танцевала? — спросила Мара.

— А это уж как Горас скажет.

И Мара осталась очень довольна таким ответом.

На следующий день они совершили первую стоянку, проколесив все утро по петлявшим горным дорогам. Ночь Мара провела в фургоне с клеткой, забитой холстом и досками. И хотя даже на переднем сиденье невыносимо пахло медведем, девушка спала как убитая, ни разу за всю ночь не проснувшись. Где спали остальные, она понятия не имела.

Фургон вел парнишка — его звали Томми. Он за всю дорогу так и не сказал ей ни единого слова, но Мару это вполне устраивало.

Биттивилл был расположен в излучине узкой речушки, по берегам которой тянулись вечнозеленые леса. Мара сразу заметила, как на них с любопытством и подозрением посматривали местные жители, когда они ставили свой большой шатер почти в самом центре города.

Мара с интересом следила за приготовлениями. Индеец разложил на столе несколько пар мокасин, томагавки и головные уборы из перьев. Остальные мужчины соорудили из досок скамейки для зрителей и поставили шаткую сцену. Берти расположилась под навесом, приготовившись торговать сладостями — шариками воздушной кукурузы с темной патокой, белыми конфетками-подушечками, которые она называла «божественной помадкой», длинными палочками лакрицы. Маре было поручено надуть воздушные шары.