Марьина роща
Шрифт:
— Шестой десяток в начале; в пионеры не гожусь, но еще не стар.
Потом еще у Ваньки Кускова обнаружился знатный родственник, чемпион по конькам. Ох, вот кому завидовали ребята! Не то чтобы чемпион школы или района, а всесоюзный чемпион… Вот это да!
Интересно то, что ни Шурка, ни Ванька не раздувались от нагрянувшей на них славы. В общем, так и надо, хотя иногда очень хочется погордиться чем-нибудь!
Да что толковать о других, когда у самого-то Сережи в семье не все ясно и просто. Отец давно уже не живет дома. Сперва были длительные отлучки; мать их называла командировками и ходила с заплаканными глазами. Потом она выучилась стенографии на курсах, поступила на работу, а когда отец вернулся в очередной раз, услала Сережу в магазин за покупками. С тех пор отец приходил раза два в год, сидел с полчаса, вздыхал,
— Со мной ничего, это тебе показалось. Спи, пожалуйста!
Сережа догадывался, что это за командировки, немного гордился выдержкой матери и втайне жалел отца. Эх, мирились бы они по-прежнему! Ведь любят друг друга… Да разве скажешь?..
Всех яснее жизнь у Коли Худякова, уж до того ясна, прямо нараспашку. Отец, Алексей Петрович Худяков, кадровый слесарь с «Борца», хорошо помнит Ленина и первую русскую революцию. Немного медлителен, спокоен, носит очки в старинной железной оправе — типичный старый рабочий времен капитализма. Анна Павловна, жена его, из обширного ремесленного рода Кашкиных, остра на работу и на язык. Не всякая сумеет обслужить такую семью: мужа и пятерых детей, да еще умудряться постоянно прирабатывать то шитьем, то стиркой; притом характера легкого и веселого, до старости не унывающая певунья. А вот дети пошли в отца: неторопливые, упорные, задумчивые. Старшая, Вера, одна из немногих девушек того времени преодолела рабфак и теперь кончает высшее учебное заведение, «пошла по научной части», как не без гордости говорит мать. Старший брат Коли, Михаил, сразу после семилетки пошел на завод, слесарит вместе с отцом. Николаю отец заявил, чтобы, как сестра, учился на профессора. Тот по простоте рассказал товарищам, и с тех пор Гриша прилепил ему кличку «профессор». Двое младших братьев, погодки Вовка и Марат, учатся в первом и втором классах.
Живут Худяковы не зажиточно, порой, видно, и того и сего не хватает, но мать — главный винт в доме — никогда не унывает, и такие излучения бодрости исходят от нее, что даже всегда усталый отец, по горло заваленный работой в цехе, общественными нагрузками и партийной учебой, держится довольно бодро. И все-то у них просто и ясно, далеко видно и вперед и назад. Вот счастливая семья!
…Индустриализация. Без опыта в мудром деле строительства, без иностранных займов строила Советская страна свою первую пятилетку.
Даже в скромной Марьиной роще модернизировались закопченные цехи бывшего завода Густава Листа и превращались в гордость района — завод «Борец». Рядом поднимались новые, просторные цехи «Станколита». На другом конце района рос удивительный завод «Калибр». На месте порошковской полукустарной мастерской разрастался МУЗ — Московский утильзавод. На голом пустыре Полковой улицы встал завод редких элементов, позже развернувшийся в комбинат твердых сплавов.
На больших и малых стройках, как на войне, при нэпе, так и в период первых пятилеток, шла великая проверка людей. Опускали руки слабые духом перед невиданной стройкой и трудностями задач, выбывали из строя уставшие, но их места без задержки заполняли свежие силы, не наемные, а свои. Подрастали новые поколения и волна за волной кидались в самую гущу борьбы: великая стройка была и великой борьбой, великим преодолением. В героической борьбе, в личной неустроенности, в высоком самоотвержении и непокое начинали свой дальний и славный путь молодые поколения. Из пятилетки в пятилетку шагали советские люди, и этот путь был подобен сражению, растянувшемуся на годы. В этом сражении мужали сильные, закалялись упорные, сворачивали в сторону слабые; великое общее движение захватывало, увлекало за собой, как буйный поток, не только мощные стволы, готовые для любой стройки, но и щепки и мусор… Не каждому довелось быть деятелем своей эпохи.
Юность мечтает о подвигах, зрелость совершает подвиги, старость вспоминает о них. Так было всегда, считалось нормой.
Годы пятилеток все перевернули. Все могли совершать подвиги. Повседневный подвиг перестал быть редкостью и даже не назывался подвигом. Люди делали вручную то, что сейчас не без натуги делает мощный механизм, и делали основательно, надолго. Не хватало материалов, не хватало сил… Только
была уверенность в правоте дела.…К лету 1934 года Гриша Мухин, Сережа Павлов, Коля Худяков и многие их сверстники могли вписать еще одну строку в свою биографию: «Окончил среднюю школу». Это было вторым замечательным событием в их жизни. Первое произошло год назад, когда их, трех учеников школы № 604, принимали в комсомол. Все было бы чудесно, но когда председатель важно предложил: «Расскажи свою биографию», то оказалось, что рассказывать-то нечего: родился тогда-то, в школу поступил тогда-то — и все… Ну что хочешь делай, — не было в жизни событий! То есть события происходили, и события огромные, но без участия юношей.
Поскольку все были в одинаковом положении и даже изобретательный Гриша не мог придумать ничего яркого для пополнения скудной биографии, постольку на этом пункте не задерживались, задали несколько вопросов по текущей политике и признали ребят достойными вступить в ряды ВЛКСМ.
Теперь еще одна строчка прибавилась. Видимо, за ней последуют и новые.
— Так кто куда идет, ребята?
Коля Худяков застенчиво признается:
— Не решил еще. Отец требует, чтобы шел в вуз, а я знаю, как ему тяжело одному всю семью тянуть. Михаил-то ведь призван на военную службу. Надо бы мне работать, отцу помогать…
— А я решил в академию, — важно заявляет Гриша.
— Куда? — удивляются товарищи.
— Непонятно? В а-ка-де-ми-ю! Ясно?
— В Академию наук? — ехидно спрашивает кто-то.
— Нет, зачем? В Академию… генштаба.
— Ха-ха, там тебя только и ждут! Видели будущего красного генерала? — хохочут ребята.
— Будет дурака валять, — решает Сережа. — Куда комсомол направит, туда и пойдем. Я, например, еще ничего не решил.
— Вот и врешь! — торжествует Гриша. — А кто в райкоме насчет путевок в военно-морское секретаря обхаживал? Кто?
— Обхаживал! — возмущается Сережа. — Просто спрашивал…
— А тебе просто ответили: Ерема, Ерема, сиди-ка ты дома…
— Потому что еще разверстки не было…
— Так или иначе, а именно про тебя сказано: «Печально я гляжу на наше поколенье, его грядущее и смутно и темно…»
— Не темнее твоего! — сердится Сережа. — Приду вот сейчас домой, надену фартук и начну котят нянчить…
Гриша покрылся пятнами, остальные хохочут, не понимая скрытого смысла этой сцены.
— А ты злой, — невинным тоном говорит Гриша, встретив Сергея на следующий день в райкоме комсомола.
— Да, знаешь, я, собственно, не хотел, — оправдывается Сережа, — так, сорвалось, разозлил ты меня…
— Это ничего, — отвечает Гриша, — тебе злиться даже полезно, это закаляет. А меня иногда одернуть надо, — самокритично добавляет он. — Ну, как дела с военно-морским?
— Так же, как у тебя с Академией генштаба.
— Ясно. Это значит, не клюет ни тут, ни там. Сказать откровенно, хочется чего-то необыкновенного…
— Романтики?
— Допустим, романтики.
— И обязательно в академию?
— Не обязательно. Можно и на военном корабле.
Посмеялись.
— А на стройку? Мало романтики?
— Нет, почему же… только там романтика где-то глубоко спрятана. А впрочем, о чем мы спорим? Куда нужно, туда и поедем. Разве ты отказался бы ехать по любой путевке комсомола?
— Что за вопрос?!
…К осени определилась судьба сверстников. Сергей Павлов неожиданно получил путевку в летную школу. Григорий Мухин пошел учиться в химический вуз. Коле Худякову повезло. Летом сестра Вера окончила свой институт, осталась при нем, получила аспирантскую стипендию и одновременно поступила лаборантом; ее заработок вполне возместил семье то, что давал Михаил. Тем самым решился вопрос о дальнейшей учебе Коли. И все-таки он уговорил отца позволить ему лето поработать где-нибудь.
Неунывающая Анна Павловна даже всплакнула:
— Вот какие дети пошли! Нет того, чтобы отдохнуть после школы, скорее на работу стремятся!.. Успеешь еще, сын, горб-то наломать, вся жизнь у тебя впереди. Смотри, отец сколько лет работает, а я его каждый год с шумом в отпуск тащу; иначе нельзя, должен человек отдыхать, что ему положено. Отдохни, сынок, лето, побегай. Смотри, какой бледный, заморенный…
Молчит сын, свое на уме держит. Алексей Петрович усмехается.
— Не уговоришь, мать… Одеться хочет, пофорсить, может, какая девица приглянулась…