Марьина роща

— И я такой заработаю.

Никто не усмехнулся даже: Ванька парень серьезный, слово сдержит, можно не сомневаться.

А разве это не памятный день, когда Ивану Николаевичу определили пенсию? Надо прямо сказать, не нуждается Иван Николаевич в этих деньгах, дети дают больше, чем нужно ему с женой, но зато гордость — государство оценило его труды, сказало:

— Ты много трудился в жизни, Иван Николаевич, на жадного хозяйчика и ничего не получил от него. А от Советской власти полагается тебе обеспечение по старости лет. Ты свое отработал, отдыхай.

И верно. Оглянуться, посмотреть, что было и что стало… Поразительно! Вечно в нужде, в неоплатном долгу у хозяйчика, — где тут о будущем детей думать; прокормить бы как-нибудь, да ремесло в руки дать, и то счастье. А что сделала революция? И сам Иван Николаевич — уважаемый человек, и дети — не последние люди в Советской стране. Кто бы поверил сорок лет назад, что у темного ремесленника Кашкина дочь пойдет по научной линии, станет вроде профессором, старший сын, если по-прежнему равнять… да нет, ни с чем прежним не сравнить председателя правления колхоза-миллионера!.. А где это прежде видано было, чтобы человек вернулся с войны в хорошем чине, полна грудь знаков отличия, и пошел бы на завод, и сел за учение? Могло так быть в прежние времена?

Оттого радостно на душе у Ивана Николаевича, и радость не оставляет его даже, когда оторвет от любимых цветов настойчивый голос жены:

— Отец, отец, иди обедать…

Ну, конечно, для порядка надо буркнуть, что не дают человеку цветами заняться, а тут явится Ванька в палисадник, облапит, медвежище этакий, щуплого отца, хохочет во все горло, ласкается как пятилетний, тащит старика домой чуть не на руках… А из окон такой аромат, такой аромат…

— Ладно уж, ладно. Иду, иду, дай хоть руки вымыть…

* * *

Соловьи в Марьиной роще перевелись в восьмидесятых годах, когда от рощи осталось одно название. Переселились они в останкинские дубравы и много лет выводили свои трели в густых зарослях за парком.

Считается, что соловей птица дикая, своевольная, благ цивилизации ценить не может. Постройка ВСХВ в 1937 году напугала серых дикарей, еще меньше их стало цыкать и щелкать в кустарниках вдоль речки… Военные и послевоенные годы тоже не пошли на пользу соловьям: редели заросли, шумно и беспокойно становилось там, где привольно жилось прежним соловьиным поколениям. И решили марьинорощинцы, что навсегда улетели от них соловьи.

Ошиблись знатоки птичьих нравов.

Сущевский вал упирается в детский парк Дзержинского района. Здесь асфальтовые дорожки, электрические фонари, разнообразные игры, спортивные площадки, — словом, как говорится, все для детей и ничего для птиц. И вот майскими ночами 1954 года, когда гасли лампионы, когда стихало шуршание шагов по асфальту, когда чудовищной силы радиорупоры, без конца передающие граммофонные пластинки, кашляли и затихали до утра, — тогда, сперва робко, на пробу, слышались одна-две трели, затем все увереннее и виртуознее становились серебристые колокольчики и нежное щелканье… Соловьи вернулись в Марьину рощу, не побоялись электрических солнц, шума и оживления детского парка.

* * *

Лето 1954 года в Москве было знойное, ртутный столбик привычно переваливал на четвертый десяток градусов. Только к полуночи начинал остывать раскаленный асфальт и чувствовалось легкое дуновение ночной прохлады.

И в такую-то духоту все откладывался и откладывался летний отдых ведущего научного работника Ивана Федоровича Федорченко. Лекции закончились в обычный срок, аспиранты засели за диссертации, академический год благополучно завершился. Но в то лето наблюдался небывалый наплыв зарубежных делегаций. В Москву приезжали бесчисленные группы иностранных гостей. Тут были парламентарии и фермеры, ученые и артисты, шахтеры и художники, члены профсоюзов и благотворительных обществ, педагоги и журналисты…

— Ну какое дело Академии наук до каких-то там фермеров? — возмущалась Алла Николаевна. — Что им академия и что они академии?

Оказывается, было дело. Иностранные гости живо интересовались всем в Советской стране — от хлебопечения до филологии, им нужно было давать авторитетные и точные ответы на многие вопросы. Поэтому неделя за неделей и откладывался отпуск Ивана Федоровича.

Наконец, Алла Николаевна потеряла терпение, села в «Победу» и одна уехала в автомобильную экскурсию на Кавказ, оставив мужа в одиночестве переживать московскую жару.

После ее отъезда Иван Федорович вдруг обнаружил значительные резервы свободного времени. Откуда-то взялись совершенно пустые вечера, когда можно выключить радио, позабыть о телевизоре и заняться давно оставленными черновыми набросками интересной работы. А сегодня Иван Федорович поехал навестить стариков в Марьину рощу, поехал не на своей «Победе», а как обыкновенный гражданин — автобусом двадцать четвертым.

До Сущевского вала автобус шелково шуршал по асфальту, но, въехав на булыжную Шереметевскую, начал талантливо подражать парусной ладье в бурном море.

— Вот и роща началась, — сказал пожилой пасса-жир. — Сразу узнаешь родную…

У Шестого проезда Иван Федорович сошел с автобуса. Да, двадцать лет он не ходил по Марьиной роще; так, наверно, изменилась, что и не узнать!.. Нет, как будто не очень изменилась. Шереметевская все такая же, только деревья на бульваре стали пожиже; улица почему-то не освещается. Впрочем, автобусы идут стаями, один за другим, их фары вырывают из темноты кусок за куском людной торговой улицы. Вот и родной проезд. Мостовая разрушена, но тротуары целы. Ого, вся Октябрьская залита асфальтом, по ней вереницами несутся грузовики… Еще немного по проезду — и ворота, зеленый дворик, а в глубине домик, где родился Иван Федорович и где прожил он до тридцатых годов…

Обветшал домик. Еще в те годы нуждался он в текущем ремонте, но не получил его: вся роща могла стать зеленой зоной, — зачем же чинить то, что подлежит сносу не сегодня-завтра? Реконструкция не дошла до Марьиной рощи, война прервала работы. После войны домик требовал уже среднего ремонта, но трудно было с материалами. Когда изменился план реконструкции столицы и решили не ломать подряд все домишки Марьиной рощи, этот домик требовал уже капитального ремонта. Но таких домиков было не мало. Иван Федорович вспоминает, как он писал в райсовет и получил оттуда вежливый ответ и обещание дать указание на предмет производства необходимого ремонта означенного дома к такому-то числу. Ничего сделано не было. Иван Федорович рассердился, лично побеспокоил кое-кого, получил несколько вежливых обещаний— и только… Нет, позвольте, что это? Почему старый домик выглядит так смешно, точно дряхлый нищий в отрепьях, надевший всем на удивление новый яркий галстук? Ах, вот что! Старику подставили новые водосточные трубы из оцинкованного железа… Смех и грех!

Мать располнела, но вполне бодра; ахает, поминутно целует, не налюбуется на своего толстого сына. Отец стал худенький, какой-то прозрачный и легкий, но всем интересуется, все понимает. А заслуженный сын чувствует себя здесь прежним Ваней Федорченко. Так легко и радостно говорить со стариками и хорошо, по-родному делиться своими успехами и заботами, как делился когда-то ученик Федорченко Иван… Правда, об одном избегают говорить и сын и родители. Но разве, кроме здоровья Аллы Николаевны, мало есть чем поделиться родным людям?