Марина

— А почему бы нам не создать свой театр? Кирилл был «за». Он говорил про этот уже почти реальный для всех свой театр, и все в него поверили. Все, кроме самого Кирилла, потому что у Кирилла была другая задача: он честно следил за трудовой практикой студентов и, главное, сумел убедить в своей честности и себя самого.

— Марин, ты спишь?

— Нет.

— Марин, я опять что–нибудь не так?

— Все так. На этот раз.

— Но я зря сказал Ане о своих чувствах?

— По–моему, она не заметила ни твоих чувств, ни твоих слов.

— Марин, ты ее не любишь!

— Предположим.

— Не предположим, а факт.

— Не совсем факт.

— Но она такая красивая!

— Ага.

— Такая умная!

— Ага.

— Ну что ты заладила: ага да ага! Стасик, полуодетый, забегал по комнате.

— Не любишь ты ее, не любишь, я знаю. Это… плебейство с твоей стороны!

— Чего, чего?

— Плебейство…

— Ух ты, какие слова появились в лексиконе у воронежских ребят!

— Да, плебейство, она же к тебе хорошо, она тебя же…

— Спи, аристократ.

— Знаешь, Сакен сказал, что у нас на курсе ты самая умная.

— Вот уж!

— Да, да… Между прочим, Сакен из княжеской семьи. Ну, из казахских князей, из восточных…

— Ну и что это меняет?

— Ничего, я так.

— Нет, ты не так. То у тебя плебеи, то у тебя князья, набрался, тоже мне…

— Подумаешь, и сказать нельзя.

— Нельзя. Днем говори, а ночью дай спать. И катись к себе за шкаф, понял?

— Ладно. Стасик поплелся за шкаф, лег на свою раскладушку

Он молчал так долго, что Марина решила уже — спит и хотела вернуться к собственным мыслям. О том, что будет завтра. Но Стасик вдруг опять заговорил:

— Марин, ты спишь?

— Сплю.

— Раз отвечаешь, значит, не спишь!

— Ну, не сплю, не сплю. Что еще у тебя?

— Марин, а ты выдумала тот одинокий этаж?

— О господи!

— Нет, ну правда!

— Не знаю. Просто когда утром входишь в темную парадную… Кажется, это было на Таврической. Я вхожу, а на меня из темноты летит белая фигура! Белая–белая, как в саване.

— Нет, ты серьезно?

— Хоть завтра могу показать. Там такой старый дом и в парадном белая мраморная статуя.

— А тот одинокий этаж?

— Тоже был. Одна квартира в пятиэтажном доме. Долго–долго шла по лестнице… Все двери были фальшивые, кроме той. Квартира со стеклянным потолком. Странный свет и запах старых книг. И гравюры. Приветливые старики. Такие, каких сейчас и не бывает. И покой…

— Ты устаешь от людей?

— Наверное.

— А я нет. Мне все мало. Я всегда был так одинок. А теперь нет.

— Ну и слава богу.

— Марин, хочешь, я тебе что–то скажу?

— Скажи.

— Марин, а когда мы ползуночки твоему племяннику покупали… Помнишь, для посылки?

— Ну?

— Не скажу.

— Раз уж начал — скажи!

— Нет, не скажу! Ты запрещаешь!

— Ну и спи тогда, и не мешай.

— Ладно, скажу.

— Нет, не надо уж.

— Скажу, вот и скажу. Я… я волновался.

— То есть?

— Я и правда представил, что у меня ребенок. У меня и у тебя. От тебя ребенок.

— От меня? То есть как это?

— Ну, у тебя от меня ребенок, и мы ему покупаем ползунки… —

— Ты, идиот, если ты сейчас же не замолчишь!..

— Спокойной ночи.

Но уснуть им не удалось. Квартиру разбудили звонки, вся дюжина коммунальных звонков трезвонила оптом и в розницу. Либо случился пожар, либо звонил какой–то пьяный, сумасшедший, нахал.

Соседи в кальсонах и ночных сорочках выскочили в коридор, но открывать не решались. Марина, а за ней Стасик под всеобщими взглядами прошли к двери.

— Кто там? — звонким от страха и напряжения голосом спросила Марина.

— Мне Морозову Марину, — ответил безмятежный женский голосок.

Марина открыла дверь. На пороге стояла незнакомая девушка, одетая так, как одеваются только для показа мод.

— Я была в общежитии, но на меня не хватило места. Мне сказали ехать к тебе. Зовут меня Жанна.

— Марина, — хриплым петухом отозвалась Марина. — А это Стасик.

Извиниться перед жильцами Жанна не подумала, это сделал за нее Стасик, он же понес и огромный, невиданный по размерам чемодан.

Жанна вошла в комнату, цепко все осмотрела. (Взгляд воровки, подумалось Марине, хоть она никогда в жизни не видела воровок.)

— Плоховато живешь, — сказала Жанна.

— Как могу.

— А раскладушечка что, для блезиру поставлена?

— Для какого блезиру?

— Ну, если соседи утром за спичками войдут, то — как в лучших домах Филадельфии — два спальных места, а?

— Послушайте, какое вы имеете право… — начала Марина.

— Верно, — отрезала Жанна, — значит, я появилась тем более вовремя… Долго в такие детские игры не поиграешь. Ладно, гасите свет, я хочу спать, прилягу вот тут, на раскладушечке. А завтра этот шизик будет ночевать в общежитии, в комнате номер пять. Ясно?

И, не дождавшись ответа, Жанна захрапела, что бывает с очень усталыми людьми, наконец–то дорвавшимися до законного отдыха.

Стасик сидел в темноте на Марининой постели.

— Ложись со мной, чего уж там, — сказала Марина

— Слушай, — прошептал Стасик ей в самое ухо, — какая она страшная!

— А по–моему, так красивая.

— Я не о том. Она в о о б ще страшная. Марина передернула плечом.

— Завтра, — сказала она, — Стасик, родненький, уже завтра!

— Завтра, — отозвался он, засыпая.

Мастер Покровский смотрел на сидящих перед ним молодых людей и думал о них и не о них. Многих он вообще не мог сразу узнать. Какая–то Пчелкина, какой–то Веселкин (в каждый набор встречались смешные и рифмующиеся фамилии), еще какой–то там Великанов ростом с ноготок. Он сам их отобрал, сам за них воевал, а теперь удивлялся: почему этот или эта, а не те, прочие, которые столь же страстно хотели стать артистами, как и эти? Что он нашел в этих, отобранных? П о к о л е н и е. Новое поколение. Еще одно поколение, которое пройдет через его руки.