Марина
Шрифт:
И только потом я поняла неслучайность безвкусицы — это вызов. Это желание заставить нас реагировать на себя. Да, я такая. Кушайте. Да, я клоун. Но я такая. Ах, вы сочувствуете Джульетте Мазине в «Дороге»? Так смотрите же на меня. Может, узнаете? Я принципиально смешна и некрасива, хотя могла бы быть гораздо красивее. А не желаю.
И потом я еще подумала, что те чистоплюи и чистоплюйки из актеров, что смеются над ней и презирают ее, не могут чисто физически делать тех вещей, которые делала на сцене она. Да заставьте вы нашу опереточную актрису показать такое представление — не сумеет. А эта
Удивительное совпадение, но эту певичку я тоже видел. Лаборантки затащили меня на концерт. Я еще, помню, поспорил с ними, когда они стали возмущаться ее Драными, безвкусными перьями. Как и Марина, я пожалел актрису, даже раскис. Но понять, что и это еще не все, не сумел. Хитрого актерского хода не разглядел.
Я читал дневник все с большим интересом.
Она писала про Марселя Пруста, который показался мне скучным и заумным в мои тридцать три, а для нее был понятен, читал про современную «иррациональность» Островского, читал режиссерскую разработку Пушкинской ремарки «народ безмолвствует» из «Бориса Годунова».
Я смотрел на нее с удивлением — неужели у них там Все такие, все поколение? Или она одна? И как я мог относиться к ней пренебрежительно, не поверив Сеньке с Лилей? И выбор Хромова, значит, не был странен? Он не посмел предпочесть ее своей глупой Светке, боясь непонимания таких идиотов, как я?
Мое чтение прервал приход врача.
— Ну, что у нас? — спросила врач у меня.
— Не знаю. Наверное, грипп. Я дал антигриппин, вроде стало легче. Было тридцать девять и семь. Бред был.
— А что за бардак в комнате?
— Я не знаю. Я сам здесь случайно. Пришел — окна выбиты. Заделал фанерой.
— Так вы не муж? Я промолчал.
Врач быстро раскрыла свой чемоданчик, достала стетоскоп, разбудила Марину. Та села в постели и недоуменно переводила глаза с меня на врача.
— Снимите рубашку.
Я вежливо отвернулся и уткнулся носом в зеркало. Мало того что весь вечер читал чужой дневник, хоть и творческий, так теперь еще подглядываю. То есть я сразу же опустил глаза, но все–таки успел увидеть в зеркале ее тонкое, почти прозрачное тело. И маленькие грудки, торчащие в разные стороны. Совсем детские.
Что это маленькое существо может еще соображать, что оно может замышлять, когда неизвестно, как оно вообще живет, чем живет, — комарик какой–то, а не человек. И совсем не женщина.
— Всегда такая худая? — спрашивала врач. — Дыши. Не дыши. Так, хорошо, деточка. Всегда такая худая, спрашиваю?
— Нет. Похудела.
— Почему? Молчи, не дыши. Говори.
— Занимаюсь. Трудно.
— Где?
— Театральный. Актриса.
— Дыши. Понятно. Одевайся.
— Ну что? — я подошел к постели.
— Завтра утром придет машина. В больницу. Пневмония. Сейчас сделаем укол. Дадите вот это. Станет хуже — вызывайте «скорую». Ясно?
— Ясно.
Она сделала укол и уехала. Я остался с Мариной один на один.
— Кузьмин, — совершенно
трезво сказала она. — Как вы тут оказались?— Вы позвонили ко мне… А я в последнее время живу на работе… Мне негде жить… Я услышал, что вы не в себе. Узнал у Лили ваш адрес. Приехал.
— Живете на работе? И сами гладите свои крахмальные рубашки?
Мне показалось, что она опять бредит.
— При чем тут рубашки?
— Ни при чем. Просто я думала, что за вами следят маменька и две–три жены.
— Ни маменька, ни жена за мной не следили. Поэтому я все умею сам. Заикался я отчаянно.
— Вам, наверное, надо идти? — спросила она.
— Теперь уж я никуда не пойду. Одну я вас не оставлю.
— Я не одна… Должен же кто–нибудь прийти…
— Стасик?
— Хотя бы.
— Я не слышу в вашем голосе уверенности.
— Вы можете позвонить моей подруге. И она придет.
— Я не буду никому звонить. Мне не составит труда посидеть ночь. Я сова.
Квартира уже спала, почему мы и услышали, как кто–то тихо открывает входную дверь.
— Послушайте, Кузьмин, — вдруг отрывисто сказала она, — не обращайте внимания на то, что я сейчас буду говорить. Молчите. И кивайте, если хотите.
— Хорошо, — согласился я, потому что ничего другого мне не оставалось.
И тут дверь отворилась и в комнату вошел джинсовый сопляк.
— А ты чего лежишь? — обратился он к Марине.
— Жду тебя из аптеки.
— Из какой аптеки?
— Ну, где ты там был… Оттуда и жду.
— А это кто? — он показал на меня пальцем, как на вещь.
— Это Сережа, — сказала она.
— Какой Сережа?
Он пялился на меня, а я на него. И недаром я на Него пялился. Я увидел, что у него и на щеке, и на шее следы яркой губной помады.
— Мой Сережа, — сказала она. — И теперь он будет тут жить. Он меня любит и будет тут жить. А ты иди куда хочешь…
— Вы — Сережа? — глупо спросил меня мальчишка. Я кивнул. С ним началась какая–то достаточно отвратительная театральная истерика. Он вопил: «Ах, так?» и «Я все понял!», потом заявил, что уйдет, ничего не взяв, все оставит ей.
— Я сожгу твои вещи, — спокойно сказала она.
— Лучше собирайтесь скорее, Марине надо спать нее воспаление легких, — почему–то совсем не заикаясь, сказал я.
— Воспаление хитрости и порок нахальства, — по–детски огрызнулся он.
— Собирайся! — из последних сил крикнула она.
Он запихивал какие–то тряпки, пластинки, фотоаппарат в свой чемодан, я стоял у постели Марины, боясь что она сейчас вскочит и вцепится в него, — вид у нее по крайней мере, был такой.
Наконец он собрался. Жалко посмотрел на нее, потом на меня.
— Я ухожу? — сказал он, и губы у него дрожали.
— Я вас провожу, — опять не заикаясь, сказал я. Мы молча прошли по коридору, я по–хозяйски, доигрывая свою роль, распахнул перед ним дверь.
Он вышел, переступил через порог, оглянулся.
— Что, рады? — со слезами в голосе сказал он.
— Сотрите губную помаду с морды, — ответил я Его лицо мелко задрожало.
— Помаду?
— Да.
— И она… видела?
— Это не важно. Вы все равно ее потеряли.
— Но она же меня так любила! Она и любит меня. Меня, меня, не вас!!!