Мария Башкирцева

«Воображаю, что вы там будете делать, – сказала я. – Хотите, я опишу вам вашу жизнь, а вы мне скажете, правда ли это?

– Да, да!

– Прежде всего, вы меблируете квартиру самой нелепой мебелью, купленной у псевдоантиквариев, и украсите самыми обыкновенными картинами, выдаваемыми за оригиналы: ведь страсть к искусству и редкостям необходима. У вас будут лошади, кучер, который будет позволять себе шутить с вами, вы будете советоваться с ним, и он будет вмешиваться в ваши сердечные дела. Вы будете выходить с моноклем на Невский и подойдете к группе друзей, чтобы узнать новости дня. Вы будете до слез смеяться над остротами одного из этих друзей, ремесло которого состоит в том, чтобы говорить остроумные вещи. Вы спросите, когда бенефис Жюдик и был ли кто-нибудь у мадемуазель Дамы. Вы посмеетесь над княжной Лизой и будете восторгаться молодой графиней Софи. Вы зайдете к Борелю, где будет непременно знакомый вам Франсуа, Батист или Дезире, который подбежит к вам с поклонами и расскажет вам, какие ужины были и каких не было; вы услышите от него о последнем скандале князя Пьера и о происшествии с Констанцией. Вы проглотите с ужасной гримасой рюмку чего-нибудь очень крепкого и спросите, лучше ли было приготовлено то, что подавалось на последнем ужине князя, чем ваш ужин. И Франсуа, и Дезире ответят вам: «Князь, разве эти господа думают об этом?» Он скажет вам, что индейки выписаны из Японии, а трюфели – из Китая. Вы бросите ему два рубля, оглядываясь вокруг, и сядете в экипаж, чтобы следовать за женщинами, смело изгибаясь направо и налево и обмениваясь замечаниями с кучером, который толст, как слон, и известен вашим друзьям тем, что выпивает по три самовара чаю в день. Вы поедете в театр и, наступая на ноги тех, которые приехали раньше вас, и пожимая руки или, вернее, протягивая пальцы друзьям, которые говорят вам об успехах новой актрисы, вы будете лорнировать женщин с самым дерзким видом, надеясь произвести эффект.

И как вы ошибаетесь! Как женщины видят вас насквозь! Вы готовы будете разориться, чтобы быть у ног парижской звезды, которая, погаснув там, приехала блистать у вас.

Вы ужинаете и засыпаете на ковре, но лакеи ресторана не оставляют вас в покое: вам подкладывают подушку под голову и укрывают вас одеялом поверх вашего фрака, облитого вином, и вашего помятого воротничка.

Утром вы возвращаетесь домой, чтобы лечь спать, или, скорее, вас привозят домой. И какие вы тогда бледные, некрасивые, все в морщинах! И как вы жалки сами себе!

А там, там… Около тридцати пяти или сорока лет вы кончите тем, что влюбитесь в танцовщицу и женитесь… Она будет вас бить, а вы будете играть самую жалкую роль за кулисами, пока она танцует…»

Самое интересное, что Гриц, который слушал весь этот монолог, согласился с Марией: «Все верно, кроме танцовщицы. Я женюсь на светской женщине. У меня семейные наклонности: я буду счастлив, когда у меня будет свой дом, жена, толстые дети, которые кричат, – я буду безумно любить их».

Жизнь показала, что Гриц Милорадович в отношении себя не ошибался, и все произошло именно так.

Летняя барская жизнь текла неспешно: мужчины ходили купаться на реку, а Мария с княгиней сидели на большом балконе барского дома, изнемогая от безделья и нестерпимой жары, перемывая ушедшим косточки. Вид с балкона был прелестный: «Напротив – красный дом и разбросанные беседки, направо – гора со стоящей на ее склоне церковью, утонувшей в зелени, дальше – фамильный склеп. И подумать, что все принадлежит нам, что мы – полные хозяева всего этого, что все эти дома, церковь, двор, напоминающий маленький городок, все, все наше, и прислуга, почти шестьдесят человек, и все!»

Но для Марии мало тщеславия землевладельца, ведь она считает, что если замуж – так только за короля!

Правда, рядом был князь Сергей Викторович Кочубей, младший сын князя Виктора Павловича Кочубея. Достаточно было взять справочник «Вся Россия», чтобы узнать, сколько было земель у наследника князя, его старшего сына Виктора Сергеевича Кочубея, и почувствовать разницу в общественном положении между князьями Кочубеями и Башкирцевыми. Если у наследников Константина Башкирцева была едва тысяча десятин земли, то у наследника князя – более 60 тысяч десятин в девяти имениях Полтавской, Черниговской, Екатеринославской и Нижегородской губерний, и среди крупных землевладельцев России он занимал 58-е место по количеству принадлежащей ему земли. Надо учитывать также, что земли в Полтавской и Екатеринославской губерниях были одними из самых дорогих в России, соответственно 182 и 161 рубль за десятину, а земля где-нибудь в Оренбургской губернии стоила в среднем 28 рублей за ту же десятину. К тому же все самые крупные землевладельцы, возглавляющие список, имели самые большие поместья на Урале, где стоимость десятины земли была тоже сравнительно невысокой.

Мария так описывает визит к Кочубею: «Мы были у князя Сергея Кочубея. Отец оделся отлично, даже надел светлые перчатки. Я была в белом, как на скачках в Неаполе, только шляпа была в черных перьях и такого фасона, который в России признан образцом хорошего тона… Имение князя в восьми верстах от Еавронцев – это знаменитая Диканька, воспетая Пушкиным вместе с любовью Мазепы и Марии Кочубей.

По красоте сада, парка, строений Диканька может соперничать с виллами Боргезе и Дория в Риме. Исключая неподражаемые и незаменимые развалины, Диканька, пожалуй, даже богаче, это почти городок. Я не считаю крестьянских изб, а говорю только о доме и службах. И это среди Малороссии! Как жаль, что даже не подозревают о существовании этого места. Там несколько дворов, конюшен, фабрик, машин, мастерских. У князя мания строить, фабриковать, отделывать. Но лишь войдешь в дом, всякое сходство с Италией исчезает. Передняя убрана бедно в сравнении с остальными комнатами, и вы входите в прекрасный барский дом; этого блеска, этого величия, этого божественного искусства, которое приводит вас в восторг в дворцах Италии, нет и следа».

Князь показывает гостям свою картинную галерею, статуэтки, портрет князя Василия Леонтьевича, своего предка, которого пытал и обезглавил Мазепа. Этот портрет висел на стенке шкафа, в котором хранилась в то время окровавленная рубашка Василия Леонтьевича. Впоследствии эта рубашка сберегалась в Покровской церкви села Жуки, соседнего полтавского имения князей Кочубеев. Возможно, князь Сергей Викторович показывал и свой герб, рассказав, что девиз этого герба: «Elevor ubi consumor!» – «Возвышаюсь, когда погиб!» – дан Петром I, который возвратил Кочубеям конфискованные имения, а также пожаловал имения Искры, который не имел наследников.

Двоих сыновей князя, Виктора и Василия, в то время в имении не было, и Мария с ними не познакомилась, но, вероятно, знала, что оба пока еще не женаты. Вот такие женихи, очень богатые и очень знатные, ее могли заинтересовать.

Мария посещает Черняковку, где провела все детство. Она хочет разобраться с делами. Ее дядя Александр управляет имением, в котором есть доля их с матерью денег. Марии кажется, что дядя обманывает и ее и мать, и эти подозрения не беспочвенны.

В конце концов, в один прекрасный день, когда в России уже наступила зима, выпал снег и при выездах сменили кареты на сани, Мария с отцом собрались, наконец, за границу. Встреча с матерью состоялась в Париже. Супруги начали разговор с обоюдных упреков, но Мария упорно ищет пути примирения родителей. Она организует совместные поездки в оперу на «Прекрасную Елену» и «Поля и Виргинию», завтрак у мадам Музэй с депутатом Полем Еранье де Кассаньяком. Поль предлагает им билеты на спектакль в La Chambre – так называют палату депутатов. Весь Париж бывает на этих «спектаклях». Популярность этих зрелищ в Париже была так велика, что попасть туда могли далеко не все, даже несмотря на принадлежность к высшему обществу.

В Версаль гости добирались поездом, в котором ехали и сами депутаты. Поезд – тот же салон. Мария познакомилась в этом салоне на колесах с депутатом от бонапартистов месье Жанвье де ля Моттом. Еот искал для своего сына, тоже депутата, невесту с приданым и с умом, которая бы могла держать у себя дома политический салон. Месье де ля Мотт сделал Башкирцевой предложение. «Мне предлагают имя, положение и блестящие союзы с первыми семьями Франции, а кроме того, и самую великолепную карьеру. В обмен у меня просят мой ум и деньги. Это коммерческая сделка, самое обычное дело, и если бы мужчина был не так отвратителен, я бы согласилась», – пишет Мария в дневнике.

К огорчению Марии, примирение родителей так и не состоялось.

После долгих поездок по Европе и безуспешных поисков самой себя Башкирцева решает серьезно учиться живописи.

«Я решила остаться в Париже, где буду учиться и откуда летом для развлечения буду ездить на воды. Все мои фантазии иссякли: Россия обманула меня, и я исправилась. Я чувсвую, что наступило наконец время остановиться. С моими способностями в два года я нагоню потерянное время… Это решение не мимолетное, как многие другие, но окончательное…Мне кажется, что год в мастерской Жюлиана будет для меня хорошим основанием».

Так впервые в сентябре 1877 года в дневнике упоминается мастерская, а вернее Академия Жюлиана, в которой Марии Башкирцевой суждено было заниматься до самой смерти в 1884 году.

Что из себя представляла Академия Жюлиана?

Дело в том, что во Франции профессия художника считалась мужской, и женщин в то время не принимали учиться в Школу изящных искусств (высшее учебное заведение при Академии художеств, где обучались будущие французские художники). Академия Жюлиана была единственным местом, куда брали девушек учиться живописи, но их учили отдельно от мужчин, которые занимались этажом ниже. Несмотря на это, в Академии Жюлиана практически не было француженок, у него учились англичанки, швейцарки, норвежки, шведки, испанки, американки…