Маршал

Впрочем, это еще не вся особенность, "аналитической записки", представленной Михаилом Николаевичем "благодарным зрителям". Благодаря тому, что в ходе слияния личностей обновленному Тухачевскому стала доступна вся полнота памяти обеих жизней, он развернулся с необычайным размахом. То есть, не только использовал мощные пласты несуществующих пока аналитических материалов как предвоенного, так и послевоенного происхождения, но и пользовался гигантскими фактическими знаниями обоих маршалов по реальному положению дел в войсках. Кроме того, превосходная аномалия в памяти позволила ему обширно использовать цитаты Ленина, Фрунзе, Ворошилова и прочих уважаемых деятелей молодого Советского Союза, тщательно прикрывая и обосновывая ими свою позицию. Дескать, это не он придумал, а прозорливые товарищи подсказали. Даже Сталина цитировал, под его сдержанные улыбки в усы. Таким способом Михаил Николаевич не только избавлялся от неловкого момента лобовой и огульной критики, но и устанавливал очень прочные идеологические барьеры на пути глупостей и вредительства, маркируя их как троцкизм, направляющие армейское строительство в нужное русло.

Доклад получился не очень долгий, так как руководство РККА было к нему просто не готово. Ведь Тухачевский изменил своей обычной тактике, и шел не в лоб, обильно критикуя все и вся, кроме него, любимого, подспудно переходя на личности. Нет.

Он их удивил и поставил в ступор. Мягкие, обтекаемые формулировки. Высочайшая детализация материала. Гигантский пласт цитат и ссылок на уважаемых людей.

Поэтому, когда комиссия, собранная Сталиным для оценки предложений маршала совершенно растерялась, Иосиф Виссарионович предложил собраться через две недели, чтобы уже "детально рассмотреть все замечания и предложения товарища Тухачевского".

Когда все ушли, Сталин сел за пристальное изучение доклада Михаила Николаевича, выписывая его замечания и предложения, очищенные от густой обмазки цитатами.

Пришлось повозиться, но, когда через два часа Иосиф Виссарионович закончил и перечитал получившуюся "портянку", то обомлел. Столько жесткой и решительной критики он никогда еще не встречал.

– Вот зараза! – тихо ругнулся с улыбкой Сталин, вспоминая, как внимательно слушал Ворошилов и местами даже смущенно улыбался, узнавая свои высказывания или радуясь отсылке к его мнению, и продолжил, но уже мысленно: "Что это: простая вежливость или попытка манипулировать моими людьми? Надо за этим "Лазарем " приглядывать повнимательнее".

Глава 2

16 марта 1936 года. Москва. Дом на Набережной. Квартира Тухачевского.

Неожиданный звонок в дверь в половине одиннадцатого утра заставил неожиданно вздрогнуть как Нину Евгеньевну, так и Михаила Николаевича. Был понедельник, дочка Светлана была в школе. Никаких гостей ожидалось. Так что после доклада у Сталина пятидневной давности Тухачевский напрягся не на шутку. Слишком мало времени прошло с тех пор. Не мог никто так быстро проверить сделанные им заявления.

– Добрый день Михаил Николаевич, – произнес незваный гость.

– Добрый день Лазарь Моисеевич, – произнес маршал. – Проходите. Не ожидал, если честно.

– Отчего же? – Наигранно улыбнулся Каганович. – Почему один коммунист не может зайти в гости к другому?

– Потому что один из них находится под подозрением, – пожал плечами Тухачевский.

– Зачем вам себя компрометировать связью с ним? Да и раньше мы не особенно тесно общались.

– Про подозрения – это верно. – С легкой улыбкой произнес Лазарь Моисеевич. – Товарищи по партии вам не верят, но они видят ваше искреннее раскаяние и хотят помочь исправиться.

– И в чем заключается помощь, которую товарищи мне хотят предложить? – Невозмутимо спросил Михаил Николаевич. – Как я понимаю, это все не частная инициатива? – Уточнил маршал, слегка поведя головой.

– Ах, вы насчет этого, – сделал нарочито удивленное лицо Каганович. – Да, нам с вами от товарищей нечего скрывать.

– Так и запишите на свой магнитофон, – произнес Тухачевский куда-то в сторону зала. Повернулся к Кагановичу и жестом пригласил его пройти в большую комнату.

– Магнитофон? – Удивленно переспросил Лазарь Моисеевич. – Что это?

– Звукозаписывающее устройство. На магнитную ленту. У немцев с прошлого года вроде как стоит на вооружении частей связи особого назначения, занимающихся радиоразведкой. Что вы так на меня смотрите? В НКВД их еще не используют? Все на проволоку по старинке пишут?

– Я понятия не имею, на что пишут в НКВД, – произнес несколько озадаченный Каганович.

– Тогда и черт с ним. – Улыбнулся Тухачевский. – Будем считать, что шутка не удалась.

– Чай? – Решила проявить некоторую заботу Нина Евгеньевна.

– Буду вам очень благодарен, – улыбнулся Каганович, вешая пальто на крючок вешалки.

Пройдя в комнату и усевшись на диван, Лазарь Моисеевич осмотрелся и удовлетворенно хмыкнул.

– Я так понимаю, вы пришли по делу, а не ради соблюдения формальной вежливости?

Может быть, сразу к нему и перейдем? – Спросил Тухачевский. – Вас не смущает, что нас слушают?

– Сейчас нас не слушают, – со все той же шутливой улыбкой сказал Каганович.

– Опасный шаг. – Задумчиво произнес Тухачевский. – Хозяин в курсе?

– Он и отправил. Я хотел с вами обсудить один вопрос, который не желательно освещать при лишних слушателях.

– Вот как? – Спросил Михаил Николаевич, задумчиво наблюдая за своим гостем. "Он врет", – подумал Тухачевский, наблюдая за характерной мимикой, "Как по писанному.

Вопрос только в чем. Нас записывают или Сталин не в курсе?" – И что же это за вопрос такой, что сотрудникам ГУГБ НКВД о нем знать не стоит? Насколько я знаю, подписку о неразглашении никто не отменял, да и серьезных ребят, преданных делу, не так чтобы и мало, особенно в органах, чтобы помочь оступившимся. Даже тот же Ежов, – от упоминании Николая Ивановича Каганович скривился. – Что? Он вам не по вкусу?

– Вы же сами его так отрекомендовали, что хоть сразу расстреливай. Партия заинтересовалась вашими заявлениями и стала проверять Ежова Николая Ивановича.

– Значит все подтвердилось?

– Иначе с вами бы никто не разговаривал. Дали признательные показания. Выдали соучастников. Проверили. Осудили. Расстреляли. Вы же понимаете, что сейчас не те времена, когда Партия может проявлять ненужный гуманизм.

– Отчего же не понимаю? Я ведь враг. Классово чуждое происхождение. Имперское военное образование. Гвардейский подпоручик Российской Императорской армии. Мне даже не нужно что-то замышлять, чтобы меня подозревали. Достаточно просто быть.

Ведь я шикарный кандидат на роль иностранного агента или шпиона. Сколько "гостей" из прошлого сейчас осталось на производстве, в армии и органах? Единицы. Кем их заменяют? Классово близкими выходцами из рабочих и крестьян.

– Вам это не нравится? – Лукаво улыбнулся Каганович.

– Нет, что вы. Это замечательный шанс реализовать творческий потенциал народа.

Мне не нравится другое, что замена происходит слишком огульно и без оглядки на подготовку и образование. А вы ведь помните, что нам говорил по этому вопросу товарищ Ленин? С вашего позволения процитирую, – сказал Михаил Николаевич и, дождавшись кивка Кагановича, выдал длинную фразу, рожденную в свое время вождем революции. – "Мы не утописты. Мы знаем, что любой чернорабочий и любая кухарка не способны сейчас же вступить в управление государством. В этом мы согласны и с кадетами, и с Брешковской, и с Церетели. Но мы отличаемся от этих граждан тем, что требуем немедленного разрыва с тем предрассудком, будто управлять государством, нести будничную, ежедневную работу управления в состоянии только богатые или из богатых семей взятые чиновники. Мы требуем, чтобы обучение делу государственного управления велось сознательными рабочими и солдатами и чтобы начато было оно немедленно, то есть к обучению этому немедленно начали привлекать всех трудящихся, всю бедноту. " – Похвально, – кивнул Лазарь Моисеевич. – Такие немалые высказывания по памяти не все могут цитировать.