Маска времени

– А для чего еще пригодится эта груда камней? Бровь ее слегка приподнялась в ответ.

– Отель, – как эхо повторила Сандз.

Затем она повернулась и пошла вдоль террасы, задумчиво ведя рукой по каменной балюстраде. Дэвид шел следом, улыбаясь самому себе. Кровь его загорелась, он почувствовал такое же воодушевление, какое бывало у него на охоте и на войне, когда начиналась игра со смертью.

Они дошли до цветника, и Сандз остановилась на верхней ступеньке лестницы, глядя в сад. Дэвид склонился к девушке через балюстраду.

– Конечно, земли здесь хватает. Она кончается вон у того леса справа. Прекрасное пастбище, и больше ничего.

– Ну, еще и прекрасный обзор. Можно избежать незваных посетителей, видя их приближение на расстоянии.

– О, я мастер по обзорам. Но все, что я вижу пока что в жизни, – это долги.

Она издала вдруг какой-то странный звук, напоминающий мычание, и присела. Дэвид продолжал смотреть на Сандз. Лиф ее платья чуть отошел, и он поймал себя на том, что рассматривает ее мягкие, белые как слоновая кость груди, слегка поддерживаемые шелковым бельем. Мягкие, девственные бугорки. Не такие как у Кандиды. И тут он вспомнил свои ощущения, когда касался тяжелых, теплых и пышных грудей Кандиды. В горле перехватило от этих неожиданных воспоминаний.

Сандз стояла уже на одном колене, как-то по-детски сосредоточенно собирая маленькие цветочки, что росли меж серых камней. Ее тело уже не казалось девичьим, а груди выглядели твердыми и высокими, и когда она двигалась, то Дэвид мог различить розовые соски в шелковых складках.

Неожиданно она посмотрела вверх и перехватила его взгляд.

– О, простите, – и тут же поправила платье. – Небольшое развлечение, да?

Затем она как ни в чем не бывало встала с маленьким букетом в руке. Дэвид был окончательно заинтригован. Что за странное создание! Странное и колдовское. И вдруг он захотел обнять девушку, прижаться к этим твердым тонким губкам.

– Все временно, конечно, – сказал он неожиданно.

– Что именно?

– Правительство лейбористов. Сомневаюсь, что они продержатся четыре года: они приведут страну к полному упадку. На следующих выборах консерваторы победят, и с триумфом. Эттли с его командой выбросят, и Уинстон вновь станет премьер-министром.

– В 1949 году Уинстону исполнится 75 лет, – заметила она глубокомысленно, – но, может быть, вы и правы.

– Конечно, прав, – ответил он с уверенностью.

– Вас интересует политика?

– Очень, – сказал он. И вздохнув, добавил: – Я подумываю о том, чтобы выдвинуть свою кандидатуру в парламент в 1949 году.

Она даже не шевельнулась, но выражение лица изменилось, будто девушка смотрела теперь на Дэвида по-новому, впервые отнесясь к нему серьезно.

– Это правда? – несколько манерно спросила Сандз.

– Да. Я действительно хочу стать членом парламента. Но больше всего я хочу стать членом правительства.

– Понимаю.

– У меня немало преимуществ. Я из этих мест. Герой войны и все прочее, – с этими словам он коснулся орденской планки на груди. – А зачем же еще это нужно. Впрочем, у меня есть и слабые стороны.

– Какие же, например?

– Безденежье, отсутствие всякого политического опыта, никаких связей, – ответил он, прямо глядя в ее холодные серые глаза. Затем спокойно добавил: – А также у меня нет жены.

Наступило довольно продолжительное молчание. На террасе был слышен гул голосов, доносившихся из дома.

Сандз по-прежнему продолжала смотреть на него, не говоря ни слова и сжав плотно губы. «Ее серые глаза так и светятся умом и пониманием», – вдруг пришло на ум Дэвиду. Он почувствовал, что она обдумывает и как бы взвешивает его слова.

Не слишком ли далеко он зашел, да еще так быстро? Возвращаясь к последним минутам разговора, он осознал вдруг, что не имел даже времени для размышлений. Она будто загипнотизировала Дэвида взглядом своих серых глаз, и незаметно для себя он раскрыл перед ней всю душу. Наверное, это была ошибка. Причем ужасная.

И теперь настала его очередь покраснеть.

– Знаете, – начал Дэвид и почувствовал вдруг себя школьником, каким он был лет десять назад, – пожалуй, это все прозвучало уж слишком странно? Вы могли подумать, что я делаю вам предложение.

– А разве нет? – спросила она совершенно спокойно.

От неожиданности ему показалось, что он ослышался.

– Что?

– Я сказала, что вы делаете мне предложение. Разве я не права?

Сердце его учащенно забилось. О Господи! Конечно, он хотел такой развязки, но не так быстро! Кто же тогда охотник, а кто добыча? Дэвид вспомнил Кандиду, ее мягкость, уступчивость. Да, эта женщина даже отдаленно ничем не напоминала Кандиду. В горле у него пересохло.

– Мило, – сказал Дэвид серьезно и игриво одновременно. – Но мы едва знаем друг друга.

– Это легко поправить. – И она впервые улыбнулась Дэвиду. Эта улыбка преобразила Сандз: она вдруг стала красавицей. Голова его закружилась. Эвелин взяла Дэвида под руку, и ее пальцы крепко обвились вокруг бицепсов.

– Пройдемся. Вы расскажете мне о своих политических планах.

Идя рядом с Сандз, он почувствовал: это победа! Но кто же победитель и кто побежден? Дэвид так и не мог бы сказать.

ЛАТВИЯ

Он постепенно приходил в себя, когда в камеру вошел второй офицер и положил руку на плечо допрашивающего.

– Успокойтесь, Михал Михалыч. Может быть, он сейчас скажет нам всю правду.

– Этот подонок? Да его рот полон такого дерьма, что ему просто не произнести ни слова.

Тот, кто допрашивал, приподнялся и вынул парабеллум из кобуры. Затем щелкнул затвор, и ствол уперся прямо в лоб Джозефу.

– Мы и так потеряли немало времени. Я собираюсь размозжить ему мозги прямо здесь, сейчас.

Джозефа трясло, голова ударилась о деревянную спинку стула. Он почувствовал влажность в паху и решил, что обмочился.

– Постой, Михаил. Мы же не нацисты и не убиваем пленных.

– А я убиваю, – заметил первый и сжал зубы. Его лицо потеряло человеческий облик и напоминало теперь маску ненависти. Уже в течение двух часов этот офицер орал на Джозефа не переставая.

– С меня хватит вранья. Отойди, если не хочешь, чтобы мозги этого ублюдка запачкали форму.

Второй человек только вздохнул в ответ и мягко взял за руку другого.

– Ты устал. Пойди отдохни. А я продолжу пока.

Но ствол парабеллума по-прежнему твердо упирался в лоб Джозефа. Теперь Джозеф ждал только смерти, и веки его вздрагивали от напряжения.