Масоны
Шрифт:
– Но когда ж они происходили? По определенным дням?
– стал с живостью расспрашивать молодой ученый, который, кажется, и сам бы не прочь был съездить на эти, в греческом вкусе, развлечения.
– Никаких определенных дней не было, - отвечал гнусливо камер-юнкер, а случалось обыкновенно так, что на каком-нибудь бале, очень скучном, по обыкновению, молодые дамы сговаривались с молодыми людьми повеселей потанцевать и поужинать, и для этого они ехали в подговоренный еще прежде дом...
– Однако, позволь, мне рассказывали, что в известный час амфитрион ужина восклицал: "Couvre feus!" [188] , -
188
"Гасите свечи!" (франц.).
– Не знаю-с!
– заперся мизерный камер-юнкер.
– А это, по-моему, было хорошо!
– воскликнул громко Максинька, но на него никто внимания не обратил.
– Любопытно бы знать, какие, собственно, в самих-то Афинах были эти вечера?
– спросил гегелианца вкрадчивым голосом частный пристав.
– То есть пиры их правильнее назвать, - сказал тот, - которым, по большей части, предшествовал обед, соответствующий римскому coena [189] ; такие обеды происходили иногда и у гетер.
189
вечерняя трапеза (лат.).
– А гетеры, кто такие это?
– перебил молодого ученого частный пристав все с более и более возрастающим любопытством.
– Это женщины, которые продавали любовь свою за деньги, и деньги весьма большие; некоторые из них, как, например, Фрина и Аспазия, заслужили даже себе исторические имена, и первая прославилась красотой своей, а Аспазия умом.
– Понимаю-с!
– произнес, слегка мотнув головой, частный пристав.
– Но вот еще осмелюсь спросить: в тот вечер, на который мы приехали с господином Тулузовым, одно меня больше всего поразило, - все дамы и кавалеры были, с позволения сказать, босиком.
– По-гречески так и следует, - объяснил, улыбнувшись, гегелианец, греки вообще благодаря своему теплому климату очень легко одевались и ходили в сандалиях только по улицам, а когда приходили домой или даже в гости, то снимали свою обувь, и рабы немедленно обмывали им ноги благовонным вином.
– Вот как-с!.. Но все-таки, по-моему, это нехорошо, - наш сапог гораздо лучше и благороднее, - произнес частный пристав и мельком взглянул на собственный сапог, который был весьма изящен: лучший в то время сапожник жил именно в части, которою заведовал частный пристав.
– У меня есть картина-с, - продолжал он, - или, точнее сказать, гравюра, очень хорошая, и на ней изображено, что греки или римляне, я уж не знаю, обедают и не сидят, знаете, по-нашему, за столом, а лежат.
– То есть возлежат, - поправил его молодой ученый.
– Но ведь тут, может быть, и начальство какое-нибудь есть; неужели же они и перед начальством возлежат?
– воскликнул с полукомическим оттенком частный.
– Его все начальство-то беспокоит, - пробурчал язвительно Максинька, но на его слова опять никто не обратил внимания.
– А что греки кушали?
– допытывался частный пристав.
– Так же, как и мы, грешные, осетринку, севрюжинку?..
– Рыбу греки любили, - объяснил ему молодой ученый.
– И ветчину даже?
– приставал частный пристав.
–
Колбасы и свинина у них тоже были в большом употреблении.– А насчет выпивки?
– присовокупил частный пристав, облизнувшись слегка.
– За обедом греки совершенно не пили вина, а пир с вином у них устраивался после обеда и назывался симпозион, для распоряжения которым выбирался начальник, симпозиарх.
– Господа, - воскликнул вдруг при этом, вставая на ноги, частный пристав, - я так увлекся греческим пиром, что желаю предложить нечто вроде того всему нашему почтенному обществу!
Камер-юнкер хотя и сделал несколько насмешливую гримасу, но, однако, ничего, согласился почти первый; гегелианцу, кажется, было все равно, где бы ни убить время, чтобы только спастись от m-lle Блохи, и он лишь заметил:
– Но кого же, однако, мы выберем в симпозиархи?
– Вас, конечно!
– воскликнули все в один голос.
– О, господь с вами!
– произнес, как бы даже испугавшись, молодой ученый.
В этот момент вдруг встал Максинька и, выпрямясь во весь свой высокий рост, произнес могильным голосом:
– Семпиарх, - переврал он немножко, - должен быть он!
– И Максинька величественно указал пальцем на частного пристава.
– Он нас угощает ужином, и поэтому он и начальник.
– Вы, вы!
– обратились прочие к частному приставу, который раскланялся перед обществом и произнес:
– Благодарю вас, господа, что вы приняли от меня ужин и потом почтили меня еще большей честью быть распорядителем всего ужина. Тем более для меня это лестно, что настоящее число есть день моего рождения.
Проговорив это, частный пристав ушел, чтобы войти в Соглашение с приказчиком кофейной.
В сущности, частный пристав соврал, что настоящий день был днем его рождения: он только желал еще теснее сблизиться с весьма приятным ему обществом, а кроме того, у него чувствительно шевелился в кармане магарыч, полученный им с Тулузова по обоим его делам.
Максинька между тем пересел уже ближе к остальному обществу: несмотря на свою ненависть к полиции, он не мог отказать себе в удовольствии поужинать на счет частного пристава.
– Скажите, в Афинах был театр, и приезжали на эти их ужины актрисы? спросил он гегелианца.
– Театр был, и актрисы приезжали на ужины!
– отвечал тот.
– Вот оно, как мы давно существуем!
– произнес самодовольно Максинька, но в это время вошел симпозиарх, а за ним половой внес несколько графинчиков водок, зернистую икру, семгу, рыжички, груздочки.
– Позвольте, господа, этого нельзя, - заметил гегелианец, указывая на водку, - греки во время еды ничего не пили.
– Что ж делать?
– возразил ему частный пристав.
– Мы без водочки непривычны принимать хлеб-соль; нам рюмочку - другую непременно надобно вонзить в себя, чтобы аппетитец разыгрался.
– Мы должны прежде выпить!
– подтвердил Максинька, наливая себе самую огромную рюмку и цапнув ее сразу.
– Фантазию это нагоняет... человек от этого умнее делается.
– Но вот рыбка наша плывет к нам, - сказал симпозиарх, указывая на полового, несшего огромную паровую стерлядь, вкусный запах которой приятно защекотал обоняние всех.
Когда сие благородное блюдо было покончено, то выгнанный из службы доктор, не уступавший в количестве выпитой водки Максиньке, произнес еще первые в продолжение целого вечера слова: