Мастер дороги

В детстве ему было интересно ходить сюда с родителями. Душница манила — величественная, полная тайн. Он не понимал, почему дед каждый год отказывается идти с ними. Здесь было столько всего интересного!..

На нижних этажах под стеклянными колпаками хранились древние мехи — кожаные, обработанные особым лаком, секрет которого был давно утрачен. Таблички рядом с колпаками сообщали имя, годы жизни и подробно рассказывали о судьбе владельца помещенной в мех души. Мехи висели на веревках, свитых из жил, из конского или человеческого волоса, — все неестественно упругие и бездвижные. Наверняка время от времени их надували заново.

В таких залах дребезжащую тишину нарушали только шарканье по мраморному полу да шепотки туристов.

Другое дело — этаж с предками папы. Шарики здесь напоминали современные, висели тесно, на бесконечных металлических стеллажах. Каждый был втиснут в узкую ячейку. В лотках под ячейками хранились брошюры-«паспорта» — тысячи жизней, подытоженные на двух-трех десятках страниц.

Здесь ходили со сдержанной деловитостью. Отмечались у дежурного хранителя, брали шарики предков и отыскивали свободный меморий. Запершись, вслух или про себя читали curriculum vitae. Молчали, глядя на ветхие чехлы чьих-то жизней.

Все это — под шелест невидимых вентиляторов да звяканье цепочек.

Но было кое-что еще.

* * *

Родители утром крепко поспорили и теперь почти не разговаривали. Так, иногда перебрасывались фразой-другой. Сашку тоже не тянуло трепать языком. Он молча шагал вслед за ними и по-прежнему пытался что-нибудь придумать насчет Настиного брата. Обстановка располагала: вокруг было полно людей, но Сашка видел лишь родителей, остальные скрывались за рядами стеллажей. Иногда он слышал чьи-то шаги совсем рядом, поскрипывание выдвигаемых лотков — и только.

Бросил взгляд вниз и обнаружил, что левая штанина в пыли. Задержался, чтобы отряхнуть, — на мгновение, не дольше, — но, когда выпрямился, узкий проход между стеллажами был пуст.

Сашка опешил. Рванул вперед, к ближайшему перекрестку, огляделся… Родителей нигде не было. Только бесконечные ряды ячеек, и почти в каждой — подвявшие виноградины с чьими-то душами. Некоторые, впрочем, пустовали, как и где-то на верхних этажах бабушкина.

Слишком поздно он сообразил, что мог ведь и позвать: родители бы еще услышали. Останавливало с самого детства заученное: «в душнице шуметь нельзя, это не зоопарк, даже не музей!»

А потом уже стало поздно, смысла не было шуметь.

Прошел немного вдоль одного из рядов. Наугад, просто чтобы не стоять как истукан. Впервые обратил внимание, какие дряблые здесь шарики. Втиснутые в ячейки, они по-прежнему стремились кверху, вжимались в потолок; в итоге из овальных становились сплюснутыми. Другие — те, что постарше, — теряли упругость и напоминали сдувшиеся, подгнившие помидоры.

Показалось: справа за стеллажом голос отца. Быстрым шагом вернулся к перекрестку, повернул, заставляя себя не бежать — идти.

Никого. Вообще никого, даже чужих людей нет.

Так, сказал себе. Так… Главное — не паниковать. Указатели на перекрестке. Должны быть.

Вернулся. Не было.

Случается, успокоил себя, вытирая со лба пот.

Нашел следующий перекресток. Указатель. К выходу — вот туда, значит…

Не бежал. Почти. Просто очень быстро шел. Не грохотал каблуками, нет.

Упал просто потому, что, поворачивая, неудачно поставил ногу. Не из-за паники, нет.

Уже поднимаясь, догадался. Как будто после тяжелой полудремы в рейсовом автобусе: рывком приходишь в себя и вдруг из тишины вываливаешься в мешанину чужих звуков. Вот только что не слышал — вдруг слышишь.

Это был бесконечный и бессмысленный шепот отовсюду. Словно в часовой лавке — тиканье часов. Словно бормотание нескольких десятков радиоприемников в мастерской.

«Оно, — понял, — было здесь всегда. Просто я привык и не вслушивался. А оно было здесь всегда».

Слов разобрать никак не мог. Подумал: к счастью. Сообразил, почему традиционно здешних хранителей считают чуть-чуть сумасшедшими. Странно, как они вообще выдерживают.

Детские голоса. Женские. Мужские. Хрипящие и стонущие. Поющие. Бесстрастные. Растерянные. Заикающиеся. Полные отчаяние. Требующие, умоляющие. Злые.

Ни одного смеющегося.

Все говорили разом. «Не слыша друг друга, может быть, — подумал он, — даже не подозревая о существовании рядом кого-либо еще.

И так — до самого конца». Ему стало тошно, как будто съел несвежую рыбу.

Запах старой резины, цвелой воды, пыли. Тусклый свет. Металлический привкус во рту.

Голоса заполняли собой все окружающее пространство. Вытесняли живых людей, мысли, чувства, само время. Остались только стеллажи и голоса.

«И я, — подумал Сашка, — и я когда-нибудь… точно так же».

* * *

Он столкнулся с родителями у лифта. Папа отругал Сашку («мы тебя больше часа ищем, места себе не находим! разве так можно!.. где ты столько ходил?»), мама просто молчала. Вернулись за шариками предков и совершили все, что следовало.

Сашка уже почти не обращал внимания на голоса, привык к ним, как привыкают к тиканью часов или бормотанию радиоприемника.

Предков он так и не смог услышать, но не удивился: многие шарики молчали. Одни — так, как молчит задумавшийся человек. Другие — как немой попрошайка. Третьи — как пустой корпус телевизора.

Предки молчали так, как молчит на дальнем конце провода смертельно уставший больной.

* * *

— Ты разговаривал сегодня с дедушкой?

— Да, мам! Спасибо, мам! — Он отнес тарелки в раковину, помыл и сбежал с кухни, пока не посыпались следующие вопросы.

Отец в большой комнате смотрел вечерние новости. Мама села рядом с ним.

— Все-таки подписали! — Отец кивнул на экран, где представитель полуострова жал руки главам правительств. — Думают, что это удачная сделка. Придурки. Отхватили лакомый кусок, как же!

— Пап, — сказал Сашка, — а что плохого? Вот в школе говорили, когда-то давно весь полуостров был наш. Выходит, просто восстанавливается историческая справедливость.

Мама печально улыбнулась, а отец покачал головой:

— Мало нам своих проблем? Был, не был — сейчас, после всего, что там произошло, делить и растаскивать его на куски… В стране десятилетиями шла гражданская война. Там все нужно восстанавливать, с нуля, понимаешь. На чьи деньги? Но ладно, если бы… Отстроить все можно. А что они будут делать с людьми? В голову каждому не залезешь, сознание не переформатируешь. Они другие, а наши не хотят это понимать. Руки две, ноги две, голова одна — да. А в голове, — отец постучал пальцем по виску, — все по-другому. Больше семи веков прошло, а они до сих пор не призна ют душниц, считают, что это все — ересь и отступничество.