Мастерская

С тех пор она каждый день в восемь вечера ждала его, сидя в машине, в одном из переулков близ площади. Мимис приезжал в военном «джипе», выходил чуть поодаль и отпускал машину, а затем мягко, как кошка, юркал в «Шкоду», и они молча ехали мимо закрытых сувенирных киосков в одну из кофеен на городской окраине.

Однажды на рассвете они сидели на балконе мотеля у шоссейной дороги близ Ламии, рядом с бензоколонкой. Серый асфальт, дымившийся под колесами автомашин, тянулся до самого горизонта. Беба сидела, закутавшись в куртку защитного цвета, и вздрагивала от утреннего холодка; офицер, голый до пояса, с потухшей сигаретой в зубах, молча глядел вниз. Там, у входа в мотель, стояла маленькая «Шкода», освещенная первыми лучами солнца – легкое напоминание о мастерской, о Власисе Тандисе, о друзьях из Неа Смирни.

В Афины возвращались под вечер. Справа – гора Парница, слева – Пенделикон, в глубине – гора Гимет. А между ними, окутанный выхлопными газами город – целый лес из стали и бетона. На углу улиц Пипину и Ахарнон Беба увидела дом, в котором они когда–то жили с отцом, – вон и балкон, на котором летом цвела герань. Герань давно завяла, в доме открылось казино. На площади Омония они проехали мимо патруля. Патруль был смешанным: офицер и три солдата из трех родов войск. Они шагали, заложив руки за спину, с дубинками на поясе. Беба вспомнила те давние времена, когда Власис приходил в увольнение, а они вдвоем искали уголок поукромнее. В то время Власис был неуклюжим солдатом, одуревшим от гауптвахты и постоянного недосыпания в караулах. Брюки у него на коленях пузырились. Лицо серое, землистое, ресницы белые от пыли. Казалось, он хочет только одного – укрыться в ее объятиях. По сравнению с Власисом этот лейтенант, что сидит рядом, и впрямь выглядит профессиональным военным. От прелестной ночи, проведенной вместе, не осталось даже воспоминания. Теперь он казался Бебе грубым, заурядным мужчиной, прямым потомком тех вояк–полицейских времен партизанской войны, которые принимали арестованных и политзаключенных на островах Юра и Макронисос 5 .

5

После поражения демократических сил Греции в гражданской войне 1946 – 1949 гг. тысячи борцов, воевавших в рядах партизанской армии, ЭЛАС, были сосланы на пустынные острова в Эгейском море. Самой зловещей славой пользовались концлагеря на островах Юра и Макронисос.

Пересекли перекресток Пиреос и Иерас, проехали мимо мастерской. Жалюзи опущены, на вывеске все видны слова «Власис и Варвара Тандис»… Лейтенант настаивал на встрече. Беба не отвечала. Тогда он написал ей на клочке бумажки телефон своей части. Беба сунула бумажку в черную бисерную сумочку, между сигаретами и гигиеническим пакетом. Затем она долго бродила по переулкам Руфа, по знакомым тротуарам, мимо знакомых дверей и подъездов и, наконец, воровато озираясь, пошла в свой дом.

Открыв входную дверь, она сразу почувствовала новый запах. Пахло аптекой. В воздухе витало напряжение – как будто их дому грозила опасность. На их двуспальной кровати лежал в одежде Власис, с бледным лицом и широко раскрытыми глазами, устремленными в потолок. Пиджак был измят, а галстук растерзан, точно после драки (для испытания на прочность). Рядом с кроватью лежал распахнутый чемодан. На полу валялись счета и среди них – фотография Бебы, где она была снята в Коккинос Милос, во время загородной прогулки.

Врач что – то говорил о нервном синдроме, требовал историю болезни – Беба смогла разыскать только какие – то старые рецепты, ведь прошло столько лет. Сделав Власису успокаивающий укол, врач назначил курс лечения и ушел.

Прошло некоторое время. Беба ходила на цыпочках, держа в одной руке чашку с бульоном, а в другой – книжку. Она садилась рядом с кроватью и беспрерывно листала книгу, отвлекаясь только, чтобы поднять телефонную трубку. Звонили то Рахутис, то Малакатес. Она сухо сообщала им, как чувствует себя больной, и сразу вешала трубку. Дни шли за днями, нервы у больного успокоились. Он снова стал выходить на улицу, в магазины; наконец сел опять за письменный стол, склонился над счетами, которых накопилась целая гора. Бебе казалось, что Власис пытается разглядеть в них что – то тайное и ему неведомое. В такие минуты ей хотелось обратиться к нему, спросить о каком – либо пустяке, касающемся поездки в Патры. Но в его взгляде, во всем выражении лица присутствовало нечто такое, что мешало ей, – и она откладывала разговор. Большую часть дня Власис сидел неподвижно и следил за тем, как за хрустальными люстрами дневной свет становился сперва голубым, потом фиолетовым и под конец черным. И казалось, что все идет как прежде…

В субботу, в девять вечера, маленькая «Шкода» в который раз подъехала по Сингру к ресторанчику «Марида». Два друга уже поджидали их все за тем же столиком. В своих белых просторных костюмах они походили на официантов, занявших после рабочего дня места посетителей. Как только появились супруги Тандис, друзья вскочили с мест и стали их усаживать. Затем сели сами. Выпили, разговорились… Спирос вспомнил Америку. Он работал мойщиком посуды в Нью – Йорке, агентом по заключению пари в Огайо… В Филадельфии одна американка приютила его, а затем выгнала… Потом один еврей уговорил его поехать в Аризону наняться жокеями. Поехали, а там их отправили на конюшню – кормить лошадей… Наконец, один добросердечный земляк помог вернуться на родину. Потом была еще одна поездка – с греческим экспедиционным корпусом в Корею. Там, в Сеуле, он был снабженцем. Воровал, и у него воровали… Словом, приключениям не было конца.

Власис слушал, склонившись над тарелкой и старательно жуя, Беба – откинувшись на спинку стула и обмахиваясь сандаловым веером. Оба казались немыми и безучастными, как идолы с острова Пасхи.

Васос вспомнил, как, набрав лекарств и рекламных проспектов, бегал по врачам, аптечным складам и торговым конторам. Тогда – то он и научился красноречию. Рассказывал о рекламных трюках, помогающих сбывать товар, о медикаментах, которые врачи брали у него для своих клиентов, о конкурсах министерства здравоохранения, где даже самые паршивые лекарства приносили отличные дивиденды. Он сравнивал возможности валиума и тофранила, говорил о колитах, язвах, желудочных кровотечениях, затем перешел к психическим заболеваниям, дошел до мозговых травм, аневризм, опухолей и лоботомии. Сам худой и черный, он говорил обо все этом глубоким басом.

Беба вдруг поднялась с места и пошла к морю. Друзья молча курили, глядя ей вслед. Она остановилась у самой воды. Ночное море было спокойно и пустынно, только вдоль побережья плыл фонарь, выслеживавший осьминогов и кальмаров. Порой фонарь бросал луч света на лица друзей и тут же исчезал за прибрежными скалами. Постояв немного на берегу, Беба вернулась. Ее черные волосы сливались с темнотой, только белая кожа поблескивала в лунном свете. Не говоря ни слова, Беба провела ладонью по затылку Васоса, обняла Спироса за плечи – и только после этого, точно получив разрешение, прикоснулась влажной рукой ко лбу мужа.

Выпив вина, Беба отдыхала теперь в кругу троих друзей. Она чувствовала, что это ее семья, из которой нельзя изъять ни одного члена – если это произойдет, тогда исчезнет все, созвездие угаснет. И она подносила ко рту бокал за бокалом, откидывая резким движением волосы.

Мы уедем с тобоюв дальние страны, в другие края…

Кто – то поставил старую пластинку. Все сразу узнали и притихли, вслушиваясь в полузабытые слова.

…и обнявшись пойдемпо великим дорогам прямым…

Как давно это было. Они впервые услышали эту песню, когда окончилась война. Распевали ее несколько лет подряд. Васос предположил, что это было как раз в тот год, когда раскрылась история с талидомидом 6 , а Спирос уверял, что слышал эту песню в Корее на одной из пластинок, которые присылали солдатам родные. Беба вздрогнула: ей показалось, что это было как раз тогда, когда она маленькой девочкой ходила по родным в надежде узнать что – нибудь о братьях отца, о своих двоюродных братьях Такисе и Алекосе, о двоюродной сестре Нане, обо всех, кто, как тогда говорили, «отдыхал» на Макронисосе. Тогда эту песню все время передавали по радио вперемежку с последними известиями, убеждавшими в благополучии и единстве нации.

6

Талидомид – широко разрекламированное в 1960–х годах на Западе успокоительное средство для беременных. Как выяснилось впоследствии, его применение приводит к рождению детей с тяжелыми уродствами.

…милая, плакать не надо…

Она вспомнила об этом и вдруг громко рассмеялась. Ее смех подхватили остальные. «Будем здоровы!», «За нас!». Все развеселились и стали чокаться.

Даже Власис, которому весь вечер среди шума и смеха не давала покоя одна мысль, точнее – воспоминание о том, как ему давным – давно, когда он вместе с родителями пересаживался с поезда на поезд на незнакомых провинциальных вокзалах, хотелось взять и броситься под колеса поезда, и казалось даже, что огромный состав уже наезжает на него, раскалывая надвое его маленький мир, – даже Власис опомнился, услышав смех жены.

Бебе было весело в ту ночь – она веселилась больше, чем обычно. То ли вино так подействовало на нее, то ли вечер в самом деле был необыкновенным. Казалось, будто это последний вечер, который им дано было вот так провести вместе. Глядя на вырез Бебиного платья, Власис угадывал под ним свою любимую родинку, похожую на цветок, засушенный в старинной книге. А пластинка все играла:

…мы уедем с тобою…

Внезапно поднялся ветер. Шаль на плечах Бебы развевалась, белый пиджак Спироса, казалось, готов был сорваться и улететь. Лицо Васоса вовсе пропало в темноте, виднелись лишь глаза да окружавшие его глубокие морщины. Даже маленькая «Шкода», стоявшая в переулке, была похожа на детскую игрушку, уже сломанную, но еще чудом державшуюся на своих четырех колесах…