Мастодония

В тот вечер мы сидели, наблюдая, как над землей сгущаются сумерки. Райла сказала мне:

– Эйса, меня что-то беспокоит.

– Хайрам, – ответил я.

– Но с ним все обошлось. Через несколько дней он вернется.

– Это происшествие заставило меня осознать, как все ненадежно. Временной бизнес, основанный на Хайраме и Кошарике. Если хоть с одним из них что-то случится…

– Но ведь и ты можешь объясниться с Кошариком. Ты добился того, что он открыл дороги во времени. Даже если прямо сейчас все пойдет наперекосяк, то они-то у нас есть, и есть дело с Сафари, наш основной бизнес. В свое время будет и еще что-нибудь, но эта охота на крупную дичь…

– Райла, тебе этого довольно?

– Думаю, что нет, но и этого было бы больше, чем было у нас до этого.

– Удивляюсь.

– Удивляешься? Чему?

– Пожалуйста, постарайся понять. Стань на некоторое время мной. В тот день, когда ты отвезла Хайрама в госпиталь, я был на ферме. Точнее, мы с Боусером. Походили немного, посидели на ступеньках, как прежде. Мы даже вошли в дом, но я не пошел дальше кухни. Я сидел там за столом и вспоминал, как это было. Я чувствовал себя потерянным. Неважно, что я делал, где я ходил, что думал – я был потерян. Все это изменилось.

– Изменения тебе не нравятся?

– Не знаю. Знаю, что все это делать должен. Сейчас у нас есть деньги, а прежде их никогда не было. Мы теперь можем путешествовать во времени, а никто другой не может. Думаю, что все это из-за Хайрама и ощущения нашей неустойчивости…

Она взяла мою руку в свою.

– Знаю, – сказала она. – Знаю.

– Как?! И ты тоже?

– Нет, Эйса. Не я. Но ты – я знаю, как ты можешь чувствовать себя. Я чувствую себя виноватой. Это я втравила тебя в это дело.

– Меня легко было втравить. Не упрекай себя. Тебе не за что себя упрекать. Дело в том, что я любил эту ферму. Когда я увидел ее в тот день, я понял, что потерял ее.

– Пойдем прогуляемся, – предложила она.

И мы пошли рука об руку, вниз по гребню, и все, что окружало нас, был мир Мастодонии. С холма доносился резкий крик козодоя, и мы остановились, очарованные. Здесь мы его слышали впервые. Я уже и не ожидал услышать его, поскольку нелогично заключил, что их здесь нет. Но вот при этом крике я понял, что это – звук дома, он вызвал во мне память о давно забытых годах, принес дальний запах свежескошенного сена, которым тянуло от только что выкошенных полей, вспомнилось звяканье колокольчиков в стаде коров, которых выгоняют на пастбище после дойки. И, слушая, я чувствовал, что странное довольство наполняет меня.

Мы вернулись к передвижному домику и позвали Боусера внутрь. Он степенно пошел прямо к комнате Хайрама. Какое-то время мы слышали, как он возится на одеяле, устраиваясь на ночь.

В кухне я соорудил графин «манхеттена» и понес его в гостиную. Мы сидели, выпивали, расслабленные и цивилизованные.

– Помнишь тот день, когда я появилась? – спросила Райла. – Внезапно, после этих двадцати лет?

Я кивнул. Мне казалось, что я запомнил каждую минуту того дня.

– Я все время спрашивала себя, когда ехала в Уиллоу-Бенд: а что, если придет время, когда я пожалею о своем приезде? С тех пор я не раз задавала себе этот вопрос, Эйса. Теперь я хочу сказать тебе, что не жалею ни о чем. И вопросов этих больше не задаю. Дело не в путешествиях во времени, не в веселье и не в деньгах. Дело в тебе. Я никогда не пожалею, что вернулась к тебе.

Поставив стакан, я пошел к кушетке, на которой она сидела, сел с ней рядом, взял ее руки в свои. Так мы сидели долго, похожие на пару глупых детей, которые внезапно открыли, что любят друг друга. Во мне росла благодарность к ней за то, что она сказала мне, и я думал, что, может быть, должен сказать ей то же, но не было слов, какими бы я мог выразить то, что чувствовал. Вместо этого я сказал то, чем было полно мое сердце:

– Я любил тебя, Райла, думаю, что всегда любил, с первого дня, как только увидел тебя.

На следующий день, вскоре после полудня, приехал Куртни на машине, которую одолжил ему Бен. С ним был сенатор Абель Фримор.

– Я доставил его в ваши руки, – сказал Куртни. – Старик никак не соглашался говорить со мной. Ему нужно поговорить именно с вами. Он хочет взять быка за рога. Кроме того, пробудилось к жизни Налоговое Управление: их представители уже были у меня. Однако я не думаю, что дело сенатора имеет к ним какое-либо отношение.

– Никакого, – сказал сенатор. – Подобно любому здравомыслящему человеку, я стараюсь держаться от них подальше.

Он относился к немногочисленным мужчинам с лицом типичного фермера. Волосы его были белыми и редкими, лицо и руки – загорелыми и обветренными. Он был невысокого роста, стоял возле машины и оглядывался вокруг.

– Итак, Мастодония, – сказал он. – Куртни говорил мне о ней. Когда вы собираетесь начать ее делить?

– Мы не собираемся этого делать вовсе, – резко сказала Райла.

– Должен вам сказать, – проговорил Куртни, обращаясь к нам, – что Сафари прибудет завтра. Несколько дней назад позвонил Бен, сказал, что дороги открыты. Рад, что тебе это удалось.

– Не без труда, – заметил я.

– Мне бы хотелось остаться и поглядеть, как отправится первое сафари. Того же хочет и сенатор. У вас найдутся комнаты, чтобы переночевать?

– Две комнаты есть, – ответила Райла. – Добро пожаловать. Но один из вас будет спать в одной комнате с Боусером.

– Не будет ли возможности отправиться туда с ними? – спросил сенатор. – Только чтобы взглянуть вокруг. Быстренько осмотреться и вернуться назад.

– Это будет зависеть от людей Сафари, – ответил я. – Поговорите с тем, кто возглавит группу.

Сенатор взглянул на Куртни.

– А вы? Если вам позволят, вы пойдете?

– Не знаю. Я видел фильм. Там, в прошлом, кровожадные твари. Мне нужно подумать.

Сенатор важно прошелся вокруг, все разглядывая, затем направился к столу. Райла вынесла кофе. Сенатор, садясь, взял чашку.

– Спасибо, моя дорогая, – сказал он Райле, когда она наполнила чашку. – Я – парень простой, фермерский, и очень ценю чашечку кофе.

Остальные присоединились к нему, и Райла налила всем нам.

– Мне кажется, – сказал Фримор, – что я могу уже высказать то, что собирался. Это не предложение. Ничего достаточно веского. Ничего, с чем можно было бы отправиться в сенат или в правительство. Всего лишь несколько вопросов, которые крутятся у меня в голове.

Сенатор пролил несколько капель кофе на стол, а затем, продолжая говорить, стер их ладонью.

– Боюсь, – сказал он, – вы подумаете, что я глупый старикан, гоняющийся за тенью. Но есть проблема, которая стоила мне многих бессонных ночей. На самом деле, проблем даже две. Как бы это объяснить попонятнее?

Он сделал паузу, как бы для того, чтобы все обдумать. Я был уверен, что ему ничего не надо обдумывать. Это был просто отработанный ораторский прием. За годы, что он слишком часто выступал в сенате.