Materia

– Это кто писал, что, если не можешь сменить родину, следует сменить тему? Это Джойс писал или как?
– спросил Хабаров, после чего торжественно объявил: - Композитор Гдов, "Песня о родине", слова народные. Исполняется не впервые.

– Да, действительно, пора сменить тему, - согласился Гдов.

– Тем более что тут, кстати, недурно, - поддержал его Хабаров.
– Тут, кстати, вполне комфортно КУЛЬТУРУ ХАВАТЬ. Я тебе рассказывал или нет? Я в поселке Никель работал, что на границе с Норвегией, финнам раньше принадлежал поселок, да наши оттяпали по случаю Второй мировой. Там у меня был один знакомый техник-маркшейдер, высокооплачиваемая пьянь, имевшая в женах тощую стерву-учительницу в очках. И вот однажды я этих супругов встречаю в выходной. Она, естественно, в чернобурке, он в штиблетах, при галстуке, брюки наглажены. Жена его под ручку тянет злобно, особенно вызверилась, когда меня увидела, потому что я его пару раз домой косового в дупелину приводил, чтоб он на улице от морозу не подох.

– Ты куда, спрашиваю, товарищ, так торжественно намылился?
– Культуру хавать, отвечает маркшейдер.
– Там какой-то театр одного актера с Мурманска приехал, а не то с Москвы.

– Жены, ты прав, действительно злобные ВСЕ. Но эту историю я от тебя слышал уже сто раз, - остановил его Гдов.

– Не все, не все. Или таковыми их сделала жизнь, то есть мужики, ты сам это говорил, - защитил чуждый пол Хабаров и тут же спросил, как ни в чем не бывало:

– Ты "Виагру" не пробовал?

– Нет, а ты?

– Да глупости все это, не знаю, как ты, а я вроде и так пока справляюсь from time to time. К тому же дорого, я приценивался - полтыщи рублей одна таблетка.

– Семейное счастье стоит дороже, - назидательно сказал Гдов.

– Так это ж на один раз пятьсот рублей!

– А ты что хотел, чтоб тебе за эти деньги было счастье на века? припер его к стенке Гдов.

– А помнишь, - вдруг неожиданно возбудился Хабаров, - помнишь, на Петровке было ночное кафе самообслуживания. Мы туда студентами компанией завалились, а повар с кассиршей целенаправленно развлекаются на теплой плите, мы и наелись бесплатно.

– Халява, сэр, - скривился Гдов.

– А ведь подумать только, сколько еще в России домов, где, как в той старой Америке, нет ни ванны, ни душа и сортир во дворе, сколько горя за каждым освещенным окном, - погрустнел Хабаров, изрядно глотнув виски.
– А люди все равно трахаются!
– вдруг вскричал он в отчаянии.
– Где гигиена? Я как-то раз видел летом - даже эти самые бедные и несчастные ходячие рекламщики-сэндвичи обоего пола сплелися в пыльной придорожной канаве, не снимая своих фанерных плакатов про запчасти для иномарок и ЧАЙПИТЬ для похудания.

– Врешь, - поймал его Гдов.

– Вру, - признался Хабаров.
– Это я опять попал под влияние Скотта Фицджеральда. У него два богатых алкоголика шляются по улицам с плакатами "Вход" и "Выход", а вокруг бушует классовая борьба.

– Дался тебе этот Фицджеральд. Он, кстати, похабщину и безвкусицу терпеть не мог, - пробурчал Гдов.

– Да знаю я. Я ж недавно его трехтомник по дешевке купил, - признался Хабаров.
– Все три тома дешевле журнала "Плейбой". Отпечатано десять лет назад в г. Иванове, ул. Типографская, 6, под редакцией Е.Калашниковой и М.Лорие. Комментарии А.Зверева.

– Ну и память у вас, Василий Иванович!
– вздохнул Гдов.

– Что есть, то есть. Но - очень мало комментариев, лучше было бы, чтоб было больше комментариев. Видать, мало заплатили денег этому А.Звереву. Дали б А.Звереву больше денег, было б больше комментариев, - Хабаров явно зациклился на одном и том же, как устаревшая и запиленная виниловая пластинка, но Гдов на этот раз был вынужден с ним согласиться - деньги украшают жизнь и их не отменят никогда.

– Рано темнеет поздней осенью в Московской губернии, - сказал он. Только, глядишь, был день, а посмотришь в окошко - уже совсем темно и противно падают снежинки. География-с! Отсюда и возникают различные убитые, потому что в России экономят на людях и не дают полного освещения нашим просторам. Вон я был в Лос-Анджелесе, забрался на гору, где Голливуд, а под горой море огней - до самого горизонта и дальше.

– Говорю ж тебе, что и нам этого не миновать, и у нас будет то же самое, - убежденно ответил Хабаров.
– И дело вовсе не в том, что мы якобы отстали от Европы на десять лет, а от США на все пятьдесят, как утверждает один мой русский приятель из города Ферфакс, штат Вирджиния. Дело в том, что каждый человек в мире, имеющий недостаточно средств к существованию или боящийся эти средства потерять, является социалистом. В этом смысле в России пока социалисты - все. От Москвы до самых до окраин, от олигархов до бомжей. И это в каком-то смысле даже хорошо.

– В каком смысле?

– В смысле человечности. У России, в отличие от других стран, может, даже и более развитых, до сих пор есть голова, шея, руки, туловище и ноги. Ноги России - это не просто ноги, а нижние конечности и столпы. А нация должна иметь свои привычные черты, чтобы можно было смело взглянуть в привычные черты нации. Едем мы, друзья, в дальние края! Едем на стареньком тракторе. Жизнь на стареньком тракторе. Эй, там, на борту - есть ли жизнь на маленьком тракторе?

– Эко тебя куда завело! А роман Достоевского "Бесы"? Помнишь, когда это было - в начале 70-х, что ли? Какая-то мелкая гадина из Политбюро прошипела в "Литературной газете", что "уже стало можно печатать "Бесы"", и бесы действительно стало можно, да только совершенно в другом смысле - типа воспитанника московского Университета Дружбы народов террориста Карлоса Ильича Рамиреса по прозвищу "Шакал". Тогда, тогда все и началось. Сами себе козу заделали - что мы, что американцы. Надо расхлебывать, пока не поздно... Надо всем объединиться и дружить, кто помирать не хочет и не рехнулся еще окончательно на пути к прогрессу...

– Слушай, а давай мы уйдем, - вдруг предложил Хабаров.
– Элементарно сбежим и все! Бабы придут, а нас нету. Пусть все случившееся послужит им хорошим жизненным уроком!

– Нехорошо, - отрезал Гдов.

– Да я понимаю. Давай снова сменим тему. Говорят, что здесь же, в этом здании, кроме мюзикла, действует клуб пидарасов.

При этих словах бармен впервые внимательно посмотрел на них. До этого маялся у стойки в цветной жилетке своей со скучающим видом неизвестно зачем, когда посетителей, кроме наших двух персонажей, и не было вовсе. Не для того же стоял, чтоб стаканы перетирать. Непонятный этот бармен. Непонятно в мире вообще все.

– Тише ты!
– цыкнул Гдов.
– Во-первых, это слово - политически некорректно, а во-вторых, рыло начистят, если тут действительно функционирует то, что ты сказал.

– А что я такого сказал, что я такого сказал?
– начал защищаться Хабаров.

– Ничего ты такого особенного не сказал, однако твоя ошибка заключается в том, что ты не принял во внимание важный фактор современного глобализма. Гдов поднял вверх указательный палец и не опускал его до самого конца своей тирады.
– А именно, что подавляющее количество населения земного шара одурело от прогресса и теперь состоит из полоумных потребителей одноразовой цивилизации. С ума сошли итальянцы, французы, англичане, русские, естественно, еще с семнадцатого года, хотя и по иной причине, совершенно ополоумели американцы с их биг-маками и упомянутой "корректностью", когда негр у них уже не негр, а гомосек - светлая личность другой сексуальной ориентации. То есть я не то чтобы против свободы, но я ненавижу любые формы агрессии и бытового тоталитаризма, коими эта свобода оборачивается, как в сказке, которую сделали былью. Алмаз величиной с отель "Риц"...

– А вот интересно, за сколько миллионов долларов продаются честные неподкупные с идеями? Сколько стоят бедные, но честные безыдейные, я знаю.

– Сколько?

– Тысячу "зеленых" в месяц.

– И много таких на Руси?

– Перепись покажет. Меняем, снова меняем тему. Ты, кстати, выполнил свой патриотический долг? Ты участвовал во всероссийской переписи населения?

Гдов глубоко задумался.

– Как бы тебе поточнее объяснить, чтобы не было ерничества и все стало понятным. Не то чтобы я в переписи участвовал, скорее, перепись участвовала во мне, произведя в моей душе необратимые изменения. Дело в том, что мой отец в конце пятидесятых изрядно пил и в состоянии алкогольного опьянения всегда повторял одну и ту же фразу, пытаясь смахнуть навернувшуюся от водки скупую мужскую слезу. Фраза была такая. "Я-то думал, что я - донской казак, а на самом деле я - тунгус". Дело в том, что несколько поколений моих предков по мужской линии были священниками в Сибири, на великой сибирской реке Е., впадающей в Ледовитый океан. И по семейной легенде одна из моих прапрабабок была "ясашной татаркой" - так раньше называли в этой некогда отсталой части царской России всех северных инородцев. Тунгусов как нации не существует в отличие от Тунгусского метеорита, с явлением падения которого на месте обитания именно моих предков еще нужно разобраться - нет ли здесь контактов с иными мирами, тогда дело моего происхождения может окончательно запутаться. Тунгусы - это коллективное несуществующее вроде русских, которые тоже существуют лишь в мистическом, но отнюдь не реальном пространстве. Русский ведь это не тот добрый молодец с льняными волосами и голубыми глазами, бездонными, как озеро, в котором утонул град Китеж. Русский - это российский, крепкая здоровая и весьма перспективная натура, избегнувшая инцеста благодаря безобразиям ее правителей, швырявших народы туда-сюда, как дети песок в голову друг другу. Поскреби так называемого русского, и ты найдешь в нем не только татарина, но и кого хочешь, включая латыша, англичанина, шведа, финна, венгра, иудея или, как в моем случае, КЕТА. Да, именно перепись помогла мне национально самоидентифицироваться. Отец был не прав и малообразован, именуя себя тунгусом. На самом деле он конечно же был кетом. Или кето.