Матёрый

– Он тебя обидел? – спросила Людмила неестественно высоким голосом. – Он тебя трогал?

Громов шагнул поближе, чтобы расслышать ответ.

– Он м-меня не тр… не трогал, – сказала девочка, содрогнувшись на середине фразы всем тельцем. – Просто он с-сказал, что мне тоже голову оторвёт, если… если…

Поток бурных детских слез разом прорвал невидимую плотину, сдерживавшую боль и отчаяние. Первый настоящий ужас. Первое предательство близких.

Потеря любимого существа. Все впервые, все взаправду, не понарошку.

Долго смотреть, как безутешно рыдает маленькая девочка, обхватившая ручонками мать, Громов не смог – увёл взгляд в сторону, задержав его на багровых предзакатных облаках, которые застыли на горизонте в величественном безмолвии подобно грандиозному театральному занавесу. Что за режиссёр придумал всю эту безумную постановку? Неужели ему до сих пор не надоело любоваться человеческими слезами и кровью? Веками. Тысячелетиями.

Прямо на глазах вечернее небо неуловимо меняло свой цвет. Устав притворяться безмятежно-голубым, оно спешило превратиться в бездонную чёрную пустоту, готовую поглотить всех скопом и поодиночке.

На фиолетовом пологе проклюнулась первая звёздочка, когда Эллочка наконец выплакала все свои недавние страхи и обрела способность говорить внятно. С окаменевшим лицом Громов слушал её голосок, все реже прерывавшийся всхлипываниями:

– Он, этот ч-человек, сказал, чтобы мы убирались отсюда… Потому что в с-следуюший раз будет ещё хуже… Он найдёт меня опять, если ты и дядя Русик не послушаетесь… И тогда… И тогда…

– Ты слышишь? – этим нервным возгласом Людмила призывала Громова в свидетели.

Он молча кивнул и мысленно сказал себе; ну вот, кажется, ты влип в совершенно не касающуюся тебя историю, братец. И поделом. Какого черта ты предложил посторонней женщине войти? Сначала все они входят в твой дом, а потом – в твою жизнь. Если бы ты вежливо отправил заскучавшую дамочку обратно, ничего не случилось бы. У каждого своя жизнь.

У тебя были твоё пиво, твои книги, твоё одиночество. А теперь – конец всему. Ты здесь, ты все знаешь и позабыть теперь ничего не сумеешь.

Выслушав свой внутренний голос, Громов нахмурился. Да, он был здесь, а всего в нескольких шагах от него находились попавшие в беду женщины, и одна из них, старшая, уговаривала маленькую успокоиться, заодно утешая себя:

– Ничего, Эллочка, ничего… Все будет хорошо…

– Не будет! – крикнула девочка тоненько. – Не будет хорошо, пока ты мне не дашь с-слово, что мы сделаем так, как нам б-было велено! Обещаешь, мама?

Людмила решительно тряхнула волосами:

– Я обещаю, Эльчонок, что больше такое не повторится. Никогда! Вот это я тебе твёрдо обещаю.

– Нет! – Детский голосок негодующе прорезал вечернюю тишину. – Ты про д-дачу пообещай! Как будто она с… с… сгорела! Как будто её больше нет и никогда не будет!

– Гори она синим пламенем! – согласилась Людмила после недолгого раздумья. – Продадим её и – дело с концом. А сейчас поехали домой.

– Я могу вас отвезти, – напомнил Громов о своём существовании.

– Не надо, – покачала головой Людмила, даже не обернувшись. – Без пос-с-сторонних обойдемс-с-ся. – Это прозвучало, как шипение самой ядовитой змеи на свете. – Права у меня есть. Ключ на месте.

Так что прощайте. И спасибо за участие.

Прежде чем сесть за руль, она все же не удержалась и бросила быстрый взгляд на Громова, но больше не произнесла ни слова. Он тоже промолчал.

Резко хлопнули дверцы крошки «Фольксвагена».

Негодующе фыркнул мотор. Машина неуклюже выбралась на дорогу и покатила прочь, глядя на одинокую мужскую фигуру в джинсах рубиновыми огоньками. Это было похоже на неотрывный прощальный взгляд. Но теплоты в нем не было. Только невысказанная горечь.

Глава 9 НЕ ВСЕ ЛЮДИ БРАТЬЯ

Когда Громов развернул «семёрку» и направился в обратный путь, он подумал о том, что иногда у мужчины в холодильнике должно храниться что-нибудь покрепче пива.

Но даже к пиву не пускали! Всегда распахнутые настежь ворота на въезде в посёлок были наглухо закрыты и обмотаны ржавой цепью с висячим замком.

Припомнив недавние манипуляции невесть откуда взявшихся привратников, Громов коротко выругался, подошёл к калитке и обнаружил, что она тоже заперта. Пришлось подтянуться и перебраться через ограду.

– Комендантский час, что ли? – недовольно окликнул он сторожей.

Их было двое. Один сидел в «Мерседесе», непринуждённо выставив ноги наружу. В тёмной глубине салона уютно перемигивались какие-то огоньки, а магнитофонные колонки хрипло оповещали округу о том, что, «мы с тобой опять сегодня, Нинка, будем пить шампанское вино. Ты, моя блондинка, сияешь, как картинка. Нинка, я люблю тебя давно».

Никакой блондинки рядом не наблюдалось. Только ноги торчали из «Мерседеса». Второй сторож – бритый под Котовского тип – сидел к Громову спиной. Поставленный на ребро ящик весь перекосился под весом его бочкообразного туловища, затянутого в чёрную маечку. Перед ним полыхал небольшой весёлый костерок. Бритоголовый казался полностью поглощённым его созерцанием и не собирался прерывать свою медитацию. Пришлось подать голос ещё раз, перекрикивая несмолкаемую «Нинку-Нинку»:

– Фью! Мужики!

Блатная лирика неожиданно смолкла, и из автомобильного салона донеслась неприязненная проза:

– Мужики в поле пашут. Собирают урожай.

– А бабы сидят, дожидаются? – осведомился Громов пока вполне нейтральным тоном.

Огнепоклонник лениво обернулся к нему и посоветовал:

– Ты бы хилял своей дорогой, говорун, пока я тебе твой длинный язык не обкорнал.

С этими словами он демонстративно поднёс к губам явно не столовый нож с насаженным на него шматом мяса и отправил угощение в рот.

Только теперь, втянув ноздрями свежий вечерний воздух, Громов понял, что пахнет жареным. В ушах прозвучал вздрагивающий детский голосок: «…сказал, что ест собак…» Глаза отыскали неподалёку от костра комок окровавленной белой шерсти.

– В обход давай, в обход, – махнул ножом парень, истолковав застывшую позу незнакомца как признак растерянного смятения. – Тебе повезло.

Считай, что я тебя не видел.

«Да что ты можешь видеть своими щёлочками?» – недобро усмехнулся про себя Громов, а сам скучно осведомился: